Давайте я начну с конкретных примеров — как мы привлекаем жителей Татарстана участвовать в наших проектах и как наше сотрудничество выглядит на практике. Например, у нас есть молодёжное сообщество, которое всегда тусовалось под мостом Миллениум, они захотели обустроить эту территорию для себя и написали петицию. И там же под мостом с ними тусовалась наш нынешний директор Наиля Зиннатуллина. В результате всех обсуждений появился совершенно нереальный парк для экстремального спорта Uram, там есть и скейт-парки, и эйр-треки, и площадки для паркура, и памп-трек, и танцевальный зал — и всё это появилось просто потому, что были молодые ребята, которые захотели этот парк создать, то есть подумать, каким он должен быть, обсуждать это с архитекторами и властями, то есть именно реально участвовать. И это самый лучший вариант вовлечения жителей, который гораздо эффективнее, чем когда мы сами устраиваем слушания по какому‑нибудь парку, приглашаем людей, презентуем проект. На самом деле жителям просто нужно захотеть — и мы готовы всё сделать.

Лишь один или два человека готовы по‑настоящему серьёзно заниматься проектом, — и очень важно найти этих людей. Они выделяются в толпе: отсеивают странные запросы, умеют выделить суть в том, что предлагают другие участники дискуссии. На партнёрских отношениях с ними и выстраивается весь проект.

Мы уже знаем, что, как правило, в среде, с которой мы работаем, есть один или несколько лидеров, которые тащат эту историю. Например, когда мы проектировали велодорожки для будущего парка вдоль набережной, мы старались как можно больше общаться с велосипедистами, то есть будущими пользователями. В таких случаях все высказывают мнения, но ты очень быстро замечаешь, что лишь один или два человека готовы по‑настоящему серьёзно заниматься проектом, — и очень важно найти этих людей. Правда, это не какая‑то суперсложная задача — эти люди очень выделяются в толпе: они и отсеивают странные запросы, и умеют выделить суть в том, что предлагают другие участники дискуссии. На партнёрских отношениях с ними и выстраивается весь проект.

Второй хороший пример — в Заинском районе. Там находится центр по работе с трудными подростками, в основном его посещают те, кто состоит на учёте в полиции. С ними общаются психологи, для них проводятся лекции, однако потом эти же подростки вечерами гуляют по ближайшему парку, разбивают урны и ломают скамейки, разрисовывают всё, что можно разрисовать, и городу приходится бороться с вандализмом. Дело кончилось тем, что мы провели для них несколько лекций о том, что вообще такое парки, как они устроены, как создаются, какое бывает оборудование, и потом эти ребята сделали собственный арт-объект, работали над ним полтора месяца, — мы хотели, чтобы ребята присвоили себе эту территорию и начали её охранять. И они удивительным образом очень хорошо отреагировали — им понравилось работать над объектом, и потом они стали своего рода командой — выходили на субботники в парк, что‑то там чинили. На самом деле эти дети хотя и разные, и с ними не всегда просто, но когда они открываются — то всё! Потом после презентации этого объекта подросткам подарили пакеты с книжками, и одну книжку украли. Вроде бы не очень хорошо, но я обрадовалась: крадут ведь обычно ценные вещи, а здесь ценностью оказались не деньги, не украшения, а именно книжка.

Ещё один удачный проект — Чайковое озеро у 7‑й городской больницы. Территорию вокруг озера проектировали вместе с пациентами и для разных типов заболеваний — например, для тех больных, которым нужно что‑то понюхать (проект разрабатывали во время пандемии, и после коронавируса многим нужно было восстанавливать обоняние); другим — пощупать какие‑то разные фактуры; третьим покрутить педали; четвёртым — посидеть в тишине, чтобы не трогали. Когда заболел мой близкий человек и я сама стала пользоваться этой территорией, то поняла, что в больнице лежат достаточно тяжёлые пациенты, и если у них есть возможность выйти на улицу, они выходят как можно чаще — всем хочется отвлечься от того, что происходит внутри здания, и того, что происходит с ними в этот момент.

Это были примеры конкретных проектов, но если рассказывать про всю систему в целом, то начинать надо с 2015 года, когда к нам приехала Наталия Фишман, которая стала заниматься благоустройством в регионе, именно тогда появилась идея, что проектировать общественные пространства необходимо в связке с теми, кто будет этими пространствами пользоваться. В 2017 году эта программа вышла на федеральный уровень, то есть началось её финансирование из федерального бюджета. Чтобы получать эти деньги, необходимо, разумеется, отчитываться по реализованным проектам, но ещё федералы закладывают обязательное условие — участие жителей. Поэтому мы и считаем, что вся история с соучастным проектированием началась у нас в республике.

Тогда же в 2018 году появился Конкурс малых городов — в нём очень жёсткие критерии, один из них — тоже вовлечение жителей. И самое крутое вовлечение, которое у нас получается, — это именно по конкурсным заявкам. Потому что именно в этих проектах выкладываются все, и архитекторы, и районы, и мы.

С тех пор мы построили 367 парков во всём Татарстане (в этом году 68) и посчитали, что с 2015 года на наши слушания пришло больше ста тысяч человек — это реально много. И работа с жителями, которая касается парков, очень отличается от работы по дворам. Двор воспринимается как очень личное пространство, к ним люди относятся очень ревностно — много хотят получить, но при этом ничего не делать. А участвовать в проектировании общественных пространств приходят совсем другие, гораздо более ответственные люди, которые подходят к этому осознанно. Они хотят участвовать в будущем территории, которая формально им не принадлежит, но где они проводят много времени.

На эти собрания приходят очень разные люди: жители ближайших домов, люди, которые часто гуляют в парке, предприниматели, экоактивисты, каждый раз появляются новые участники. Непременно кто‑нибудь скажет: я не был у вас раньше, мне всё не нравится, я ни о чём не договаривался.

По каждому парку у нас обычно проводятся четыре встречи: на первой мы узнаём подробности, как люди проводят время на этой территории; на второй — архитекторы показывают свою схему, каким они видят этот проект, на этом этапе можно вносить изменения; на третьей и четвёртой встрече мы презентуем окончательный вариант и фиксируем все договорённости. На эти собрания приходят очень разные люди: жители ближайших домов, люди, которые часто гуляют в парке, некоторые даже приезжают издалека, предприниматели, экоактивисты (особенно если это прибрежные территории), правда, каждый раз появляются какие‑нибудь новые участники. Непременно кто‑нибудь скажет: я не был у вас раньше, мне всё не нравится, я ни о чём не договаривался. Начинать процесс обсуждения по новой, конечно, невозможно, поэтому очень важно фиксировать все предыдущие договорённости и относиться к ним с уважением.

В 2022 году Наталия Львовна уехала из России, и наша работа немножко перестроилась, у нас появился новый директор, Наиля Зиннатуллина, однако получилось, что раньше напрямую с руководством республики работал только один человек, а сейчас — несколько, то есть больше людей стало иметь доступ к принятию каких‑то важных решений. И я бы сказала, что Наталия Львовна выстроила личный бренд, очень сильный, но сейчас мы строим не бренд человека, а бренд института, у которого есть много направлений и у каждого направления — собственный куратор.