До прихода англичан в Индии не существовало единой системы образования, ремесленные навыки передавались по наследству или внутри общины, с духовными вопросами приходили в ашрам или в медресе. Образование тогда не считалось чем-то, что можно начать и закончить: человек родившийся в семье браминов, посвящал познанию мира всю свою жизнь. Когда же Индия вошла в состав Британской империи, образование было стандартизовано и приспособлено к нуждам колонизаторов, преподавание велось на английском языке, и вся педагогическая система была направлена на то, чтобы привить местными жителям английские мнения, вкусы и представления о морали. Именно с этой системой боролся Рабиндранат Тагор, когда создавал в Шантиникетане школу, где все уроки проходили под деревьями и все учились друг у друга, именно тем навыкам, которые были нужны людям, живущим на этой территории.

На самом деле Тагор был не единственным, кто задумывался о том, каким должно быть образование в его стране. Рубеж XIX—XX вв.еков, особенно в Бенгалии, где родился и вырос философ, — это время напряженных дискуссий о судьбе страны, и, разумеется, образование в этих обсуждениях было важнейшей темой. В тот период колониальная система переживала явственный кризис, индийское общество было расколото на тех, кто учился в английских школах, и те, кто такой возможности не имел. Также в стране открывались частные школы с очень низким качеством преподавания, и представители местной интеллигенции писали, что объедки европейского образования, которые получают индийские школьники, никогда не дадут им встать вровень с колонизаторами, зато свою культуру они утратят окончательно, а вместе с ними её потеряет и вся страна. Другие понимали, что наука и техника принадлежат европейцам, без них Индия никогда не сможет отстоять свою независимость, то есть британское образование всё-таки необходимо.

Рабиндранат Тагор не считал возможным возрождать традиционные формы обучения, как предлагали многие, потому что они уже утрачены, и их реставрация была бы декоративной. И ему на самом-то деле нравилась европейская система образования, но не в том изводе, что был навязан Индии, а та система свободной дискуссии и диалога, которую он застал во время своего путешествия в Великобританию. То, что, в итоге, предложил Тагор, было революционным не только для Бенгалии начала ХХ века, но, во многом, и сейчас. В частности, английская система была направлена на то, чтобы прошедший через неё житель Индии смог работать в колониальной администрации, продвигался по службе, зарабатывал деньги. А вот Тагор считал, что образование нужно, чтобы воспитать человеческое достоинство, чтобы научиться мыслить свободно и чтобы испытывать радость от самого процесса познания мира. Он основал свою школу для сельских жителей, фактически для своих соседей, где дети и взрослые учились навыкам ведения сельского хозяйства, современным аграрным технологиям, ремеслам, а также взаимовыручке и сотрудничеству. Учились, в том числе, друг у друга.

Сейчас основанная Тагором школа превратилась в огромный университет Вишва-Бхарати, четвертый в общеиндийском рейтинге, однако занятия в нём всё так же проходят под деревьями и преподаватели стараются сохранить дух той самой лесной школы, где всё было построено на дискуссии и равенстве.

Художники из группы Gabaa учились в этом университете, и, конечно, были увлечены идеями Тагора. Они соглашались, что в Индии, где каждые пять километров меняется язык, единая система образования просто не работает. И сегодня так же, как и во времена Тагора, множество людей не имеют возможности учиться и мыслить самостоятельно, ими легко манипулировать, чем и пользуются представители правых партий. В то же время художники обнаружили, что несмотря на всю мировую славу Тагора, его идеи сегодня, скорее, изучают в университете, чем воплощают в жизнь. И что ситуация в Индии с тех времен, когда философ создавал свою школу, не очень-то поменялась. А может быть, стала даже хуже: «Даже спустя более чем 100 лет после основания университета Вишва-Бхарати, Индия по-прежнему находится в том же самом положении, где нормализованы кастовая, классовая, внутриобщинная и бытовая жестокость, убийства, изнасилования, самосуды, религиозные беспорядки, и в некотором смысле мы движемся назад». Более того, хотя Тагор открывал свою школу для сельских жителей из соседних деревень, в нынешнем университете учатся студенты из состоятельных семей, которые специально приезжают в Шантиникетан, — теперь это престижный ВУЗ для привилегированных классов. И Gabaa решила возродить реальные педагогические практики Тагора, пригласив детей, живущих по соседству, рисовать вместе с ними, читать и делиться интересными историями. Оказалось, что эти дети даже не знают, что рядом с ними находится такой необычный университет. Вот что рассказали художники:

Идея Рабиндраната состояла в том, чтобы образовательные практики исходили от людей, которые в этом месте живут, и чтобы это были необходимые этим людям навыки, я имею в виду, например, навык плетения корзин или создание предметов домашнего обихода. То есть Тагор обращался непосредственно к местным жителям, но сейчас идеология поменялась, и у людей, которые живут по соседству, нет возможности там учиться.

Мы начали работать с детьми, живущими в районе университета, ещё когда были студентами. Мы спросили, знают ли они про университет Вишва-Бхарати, который находится буквально в пяти минутах от места нашей встречи. И они сказали: «Нет». Их ответ заставил нас задуматься о том, как идеи Рабиндраната, лежащие в основе университетской системы, изменились за последние сто лет. Мы также поняли, что Тагор стал важной фигурой для мировой философии, но не для Индии. И мы попытались в течение нескольких недель протестировать эти идеи вместе с детьми. Эти ребята родились в бедных семьях, у них нет возможности ходить в школу, и мы проводили для них разные занятия, например, вместе рисовали, читали по очереди, обсуждали услышанное. Мы пытались показать детям, что такое школа в ситуации, когда у них нет возможности ходить в школу. И мы ходили с ними в университет, общались со студентами. Мы не пытались научить детей идеям Рабиндраната, нам важно было показать самому университету, что та реальность, в которой он существует сегодня, существенно отличается от того, что лежало в основе концепции Тагора, что идеи, которые сегодня обсуждаются внутри университета, не выходят никуда за пределы этих обсуждений.

Gabaa учили детей, как обращаться с пинхол-камерами (это камера без объектива, часто она бывает самодельной), фотографировали их район, дома или соседей, делали с ними цианотипии, и так же они вместе создали их общее пространство — тканевый павильон, чем-то похожий на цирковой шатёр, ткани для него художники разрисовывали тоже вместе с детьми, и около двух месяцев в этом пространстве проходили их занятия. Может показаться странным, что художники не пытались учить детей каким-то реальным школьным предметам, которые мы считаем необходимыми для жизни, иностранным языкам или математике. Но вот что они говорят:

У детей, с которыми мы работали, нет в принципе понимания, что значит учиться и что такое образование. Их родители хватаются за все работы, которые только могут получить, они не могут себе позволить уделять детям много внимания, и те предоставлены самим себе. И наша идея состояла в том, чтобы создавать связи внутри районного сообщества, чтобы наши соседи не считали, что их поучают, чтобы они соглашались с нами общаться. Поэтому мы пытались смоделировать ситуацию, в которой процесс обучения был бы двусторонним, чтобы мы учились у детей так же, как и они у нас.

При этом у наших соседей часто нет денег, чтобы купить бобов на ужин, так что покупка учебников для детей — это привилегия, мало кому доступная. Рабиндранат оказался в похожей ситуации, он понимал, что не существует книг, которые бы походили бы этому месту или были бы адекватны тем образовательным практикам, которые он пытался развивать, поэтому он просил знакомых, чтобы они писали такие книги.

В сегодняшнем искусстве очень распространена практика, когда художники работают с какой-то группой — с жителями одной деревни, этнической диаспорой, детьми, живущими по соседству. Вместе они придумывают перформансы, организуют праздники, создают инсталляции на базе местных ремесел. Все это нужно, прежде всего, чтобы участники проекта подружились, стали помогать друг другу, оставались сплоченным сообществом и после окончания перформанса, когда художники переключатся на следующих проект. Но такая стратегия не всегда работает и часто провоцирует много этических вопросов, актуальных в том числе и для практик Gabaa:

Когда мы были студентами и изучали способы, которыми художники работают с сообществами, нас очень смущало, что они работают как будто не во взаимодействии с людьми, а как с какой-нибудь темой, сейчас мы занимаемся этим, завтра — другим, сегодня — с какой-нибудь деревней, завтра — с представителями некой религии. И когда художники чувствуют, что достаточно проработали свою тему, они уходят, а люди остаются с горой впечатлений и знаний, которую на них в короткие сроки свалили, и просто не знают, что с этим делать. Они чувствуют только, что их привычная жизнь была нарушена, их образ жизни изменился. И нам казалось, что художники уходят от ответственности, не хотят брать на себя обязательств. Поэтому для нас взаимодействие с местным комьюнити началось с вопроса: а чья эта будет работа? кому будут принадлежать результаты общего труда? Например, когда мы занимались с детьми, один из них сразу спросил, а после того, как я что-то сделаю, смогу ли я это продать? А купить на вырученные деньги цветные карандаши? После этого разговора идея признания чьей-то собственности и нашей ответственности стала очевидной. Понятно, что мы не можем говорить будто сотрудничаем с детьми на равных, ведь мы изначально находимся в более привилегированной позиции, но мы можем попытаться сделать что-то, чтобы дать им больше прав.

Ещё более остро тот же вопрос, — кому принадлежат результаты общего труда? —стоял в другом проекте Gabaa, где они работали вместе с женщинами, также живущими по соседству. Дело в том, что в Бенгалии, где обосновались художники, развивается традиция вышивки «кантха», жительницы местных сёл всегда были небогаты и потому не выбрасывали свои старые сари, а сшивали их в многослойные теплые покрывала и украшали самыми разными узорами — цветами и листьями, фигурками животных. Матери передавали ремесло своим дочерям, — так происходит уже более трех тысяч лет. И однажды Gabaa пригласили местных вышивальщиц, жительниц района Субхас Палли, собраться вместе и поделиться своими историями, связанными с традицией кантха, и потом они вместе начали вышивать эти истории на ткани — некоторые женщины не умели читать и писать и потому просили своих детей помочь им записать текст, который они затем переносили на ткань. Сначала женщины расшили себе сари, сохранив на этих тканях свои истории, фактически облачившись в собственные биографии. В конечном итоге, в рамках Бенгальской биеннале (2024—25), художники вместе с женщинами собрали и сшили между собой кантхи так, чтобы получился огромный тканевый чехол вокруг дома, где они собирались. Перформанс по сшиванию тканей и созданию покрывала для здания занял несколько дней, участницы не только шили, но рассказывали истории, пели, готовили и угощали гостей, общались друг с другом и теми, кто приходил посмотреть на их работу. Этот проект художники назвали Kanthar Ghar — «Создание дома», как раз потому что традиции вышивки всегда передавались внутри одной семьи, и потому что для художников из группы Gabaa очень важна идея дома как самой первой образовательной институции. Идея состояла не только в трансформации здания в настоящий дом (house into home), не только в визуализации идеи заботы, взаимной поддержки, единения в практике, но и в том, что здесь все учились друг у друга, как это было у Тагора. То есть художники пытались максимально разрушить иерархию, где они могли бы выступать в качестве «начальников» или «заказчиков», они тоже приходили учиться у по-настоящему талантливых мастеров.

В контексте этого проекта очень важен вопрос, а что на самом деле изменилось в жизни женщин, которые в нём участвовали. Ведь художники, которые приглашают вышивальщиц или любую уязвимую или дискриминируемую группу в свой проект, чаще всего рассчитывают на какие-то социальные изменения по его результатам. Например, что женщины, которые привыкли помалкивать даже у себя дома, обретут голос и добьются лучших для себя условий. Но часто так бывает, что никакие арт-проекты не способны изменить ситуацию в обществе. В частности в Индии положение женщин таково, что любые попытки протестовать, заявлять о своих общественных или политических интересах, скорее всего, лишь ухудшат ситуацию. Художники из группы Gabaa это, конечно, понимают, но всё же думают, что способны добиться изменений хотя бы на домашнем уровне:

Женщины в Индии, по крайней мере, те, что принадлежат определённому классу, разумеется, не могут рассчитывать на участие в политике или в общественной деятельности. Мы говорим о наших соседках, о женщинах из низших слоёв общества, которые даже не думают, что могли бы поделиться с кем-то своим мнением. Идея о том, что они могли бы как-то поучаствовать в общественной жизни очень далека от реальности. Первоочередная задача для них — обрести голос хотя бы в собственном доме, иметь право что-то сказать. Этих женщин, в первую очередь, беспокоит, чему научатся их дети, как они будут воспринимать своих матерей и как вести себя в доме. Сначала женщин, которые согласились с нами сотрудничать, порицал весь район — ведь они выходили из дома без мужей. И если они возвращались домой на 15 минут позже назначенного времени, свекрови их наказывали, например, запрещали им готовить пищу на газовой плите, им приходилось разводить огонь во дворе и готовить на дровах. Но позже их свекрови присоединились к проекту, узнав, что существует власть, которая приходит от осознания того, что есть больший мир, который открыт тебе. В какой-то момент мужчины были вынуждены останавливаться <глядя на укрытый тканями дом> и уделять своё драгоценное внимание тому, что написали эти женщины. В этой точке уже можно было начинать диалог. И протест, который начался внутри их домов, тоже очень важен.

Наша задача не давать людям готовых решений и не подталкивать их к каким-либо действиям, однако мы хотим их спровоцировать, чтобы они сами начали задавать вопросы. Последствия могут быть многообразны. Например, женщины, которые согласились с нами сотрудничать, сейчас создают свой профсоюз, они хотят зарабатывать, потому что ткани, которые они производят, сейчас очень востребованы на рынке. Сегодня на этом рынке действуют посредники, которые выкупают у женщин их продукцию, затем перепродают её другим посредникам, а те — большим брендам, и никто не знает имен людей, которые изготовили ткани. Но женщины, которые работали с нами, решили, что им важно, чтобы люди знали, кто изготовил одежду, которую они носят, и стали писать свои имена на каждой кхате. Некоторые оставляют телефоны, чтобы потом можно было покупать эти ткани у них напрямую — это тоже результат нашего проекта. На самом деле даже к нам приходили посредники с предложениями коммерческого сотрудничества, просили рассказать им о ценах и женщинах, которые на нас работают. То есть они пытались сделать коллектив художников таким же коммерческим посредником. В ответ мы просто давали им контакты наших участниц. А про себя думали, что говорим о сотрудничестве, о совместном творчестве, но при этом у нас есть возможность поехать на зарубежную выставку, а у людей, с которыми мы сотрудничаем — нет. Мы известны в художественном мире, а их не знают. Но также верно и что наши представления о том, что значит быть знаменитыми, отличаются. Во время перформанса местные журналисты активно брали интервью у участниц проекта, и мы об этом узнали, только когда эти материалы вышли, и всем им было очень важно увидеть себя по телевизору. Если нам важно международное признание в арт-мире, то им куда важнее вот эти местные интервью.

Кажется, что эти индийские реалии очень далеки от нас. Зачем тогда нам всё это знать? Зачем нам знакомиться с работами Gabaa? Чем нам интересны вышивки кхата и рисунки местных детей, которые не ходят в школу, и которым мы можем разве что посочувствовать? Но ведь на самом деле и для нас актуален вопрос, зачем мы получаем образование и чему хотим научиться. Может быть, это даже самый актуальный для нас вопрос, ведь он определяет наше место в мире. Художники из группы Gabaa пересказывают притчу, написанную Тагором, — как в некотором королевстве жила птичка, которая не получила должного образования, и король, который правил этим королевством, решил, что от свиста этой птички стране нет никакого проку, она лишь подъедает плоды в его лесах. Он поручил своим советникам научить птичку всему необходимому, чтобы она приносила королевству пользу. Сначала её посадили в золотую клетку — и общественность возликовала, дескать, даже если птичка ничему не научится, у неё по крайней мере останется ценная клетка. Птичку обложили толстыми книгами, её посадили на цепь, потом связали ей крылья. Разумеется, вскоре она умерла, но умерла образованной.

И когда Рабиндранат критиковал колониальные школы, он говорил, что единственное, чему реально помогает полученное там образование, — это приспособиться к существующей системе, то есть стать зависимым от неё. Это и есть золотая клетка. Но на самом-то деле образование — это то, что должно давать человеку свободу, то, что должно приносить радость. Почему же получается наоборот? И что нужно сделать, чтобы воспитать в человеке достоинство, независимость мышления, способность сотрудничать, а не соперничать с другими людьми? Мне кажется, все эти вопросы остаются важными на любой территории и во все времена. И поэтому Тагор, будучи первым неевропейским литератором, получившим Нобелевскую премию, потратил все эти деньги на организацию лесной школы — настолько важным он считал это дело. И, по сути, главным в своей жизни.

Gabaa рассказывали, что когда они слушали официальные речи на открытии выставки, то заметили, что представители музеев и посольств говорили, в основном, о том, как сложно и как важно было привезти работы Тагора в Россию. И, действительно, выставка должна была открыться ещё зимой, но, оказалось, что рисунки Тагора, которые должны были стать частью экспозиции, доставить в Москву очень сложно, переговоры и таможенное оформление работ затянулось на много месяцев. И то, что рисунки всё же приехали, — большая удача и огромный труд. При этом художники из Gabaa думали, что на самом-то деле выставка вовсе не об этом. Она не про Тагора-художника. И, строго говоря, они правы: если бы рисунки Тагора не приехали, выставка не потеряла бы никаких смыслов. Она всё также рассказывала бы об университете Вишва-Бхарати, о концепциях, которые лежали в его основании, о том, как те же идеи продолжают жить в работах современных художников. Понятно, что передать все эти истории посредством выставки непросто. Непросто даже объяснить зрителям, зачем им приходить в «ГЭС-2» и всё это изучать, смотреть фильм про университет, снятый британскими художниками The Otolith Group, или видеоработу Ульяны Подкорытовой, которая исследовала практики странствующих музыкантов баул, не зная местного языка, просто начиная петь на улицах и в такси. О творчестве Gabaa тоже непросто рассказывать посредством выставки. Пришедшие в Дом культуры зрители увидят там красочный шатёр, где собраны материалы о проектах группы, но сначала им предстоит понять, зачем вообще тратить время на эти тексты, и чембенгальские комьюнити-проекты могут быть интересны в России. Впрочем, у зрителей был шанс познакомиться гораздо ближе и с проектами, и с самими художниками — Gabaa приезжали в Москву и даже проводили перформанс, где кормили гостей бенгальской уличной едой и рассказывали, что вчера, гуляя по городу, они неожиданно встретили земляка и даже пригласили его в «ГЭС-2». Перформанс всё никак не начинался, потому что художники по очереди бегали к дверям — встречать гостя, боялись, что дождь мог его задержать, и попутно объясняли собравшимся, какая хорошая была встреча, какие умные и глубокие вопросы задавал им земляк, в частности о том, почему вы приехали в Москву, а ваши так называемые «соавторы» из соседских домов остались в Индии. Очень скоро стало понятно, что неведомый философ, которого встретили художники в Москве, хорошо знаком со всеми актуальными проблемами комьюнити-арта, и что за короткую встречу он умудрился буквально провести экзамен для художников, строго расспросив об этических и эстетических основах их труда. В конце концов художники не выдержали и пошли искать пожилого мудреца в пространстве выставки, взяв с собой зрителей, и, оказавшись в экспозиции, исчезли, буквально растворились среди работ, вдохновлённых идеями Тагора.

И на самом деле идея многодневного перформанса или фестиваля кажется мне самой адекватной для той задачи, что поставили себе кураторы проекта «Весь мир здесь обретает дом», как раз потому, что идеи Тагора стоят того, чтобы не просто их изучать, но попробовать прочувствовать их силу и актуальность в живой практике, на собственном опыте. Полагаю, именно это хотели нам рассказать Gabaa.

Весь мир здесь обретает дом: по следам Тагора
25 июня — 23 августа 2026
Дом культуры «ГЭС-2»