Я занимаюсь театром горожан, то есть таким театром, где предполагается участие зрителей в том или ином формате. И во время пандемии театр MOÑ предложил нам с Адой Мухиной сделать онлайн-лабораторию — как раз рассказать, что такое театр горожан, какие есть способы работы, какие уже существуют театральные проекты. А потом они говорят: «Сделай театр горожан у нас — и чтобы именно про Казань». А я ни разу в Казани не была. Зато знала, что в MOÑ уже приезжал немецкий Rimini Protokoll — ставил спектакль с семинаристами. И режиссёры из «Римини» в таких случаях обычно пользуются своим статусом зарубежных гостей, приезжают и говорят: «Мы иностранцы, мы тут ничего не знаем, расскажите нам». И людям приятно, что приезжие режиссёры ими интересуются, и всё рассказывают. Но поскольку я не иностранка, а из Петербурга, повторить этот фокус у меня бы не получилось. Я тут же вспомнила проекты, когда художники приезжали в провинциальные города и делали документальные спектакли о том, как всё в этих городах ужасно. Мне так не хотелось. И я позвала трёх местных художниц — драматурга Дину Сафину, хореографа Венеру Галимову и актрису Анастасию Радвогину. Мы с ними начали обсуждать, о чём может быть наш проект. Я предлагала сделать спектакль про молодых лидеров — у вас же в Казани такой концентрат суперкрутых людей, которые развивают город, Наталия Бекмамбетова, которая занимается урбанистикой, люди, которые меняют город, открывают книжные магазины, кофейни. А они втроём тут же закатывают глаза и говорят: да про них уже везде написали, все журналы только про них, ну давайте ещё спектакль про них сделаем! Я бы с моей «внешней» оптикой до этого не додумалась, мне было важно это услышать.

Я предлагала сделать спектакль про молодых лидеров — у вас же в Казани такой концентрат суперкрутых людей, которые развивают город. А они втроём тут же закатывают глаза: да про них уже везде написали, давайте ещё спектакль про них сделаем!

И мы начали искать, про что ещё можно поговорить. Если не про то, как в центре города красиво и круто, то что ещё есть в Казани кроме центра? Получился спектакль-игра — мы играем в развитие города. Да, центр прекрасный, продвинутый, отремонтрированный и лакированный, но мы его закрываем, как будто его не существует. И предлагаем жителям подумать, а что они бы сделали с остальными частями Казани. Какой район стал бы парковой зоной? Какой фестивальным или спортивным? У участников спектакля есть возможность и поговорить, и пофантазировать, и осознать свои желания.

Мы ездили по всем районам, изучали, погружались. Пока я делала этот спектакль, стала ориентироваться в Казани лучше, чем в Петербурге, где прожила десять лет. Но я понимала, что приехала, скорее, с инструментами, которые передаю местным художницам и дальше им во всём доверяю. По-моему, MOÑ до сих пор показывает «Децентрализацию», значит, им всё ещё интересно об этом говорить со зрителями.

Также мне интересно, что MOÑ взял для себя это направление — театр горожан. Причём они с самого начала так работали, ещё до нашей с Адой лаборатории: проводили городские фестивали и мероприятия, где художники сотрудничали с учёными, проекты, где театр перемешивал очень разных людей.

Если театр действительно хочет стать площадкой, которая говорит на актуальные для города темы вместе с жителями и на сцене, и за кулисами, — это долгая работа, она затянется на многие годы. Например, в главном драматическом театре Дрездена — где была придумана, наверно, первая сложносоставная программа театра горожан — всё начиналось с кафе для мигрантов. В то время в Европе как раз наступил так называемый мигрантский кризис, напряжение в городе росло. А государственные драматические театры в любом провинциальном городе Германии — это чаще всего заведения, целиком рассчитанные на пожилых немцев, они никак не связаны с реальностью. Однако в дрезденском театре решили — давайте каждый понедельник будем делать кафе, просто кафе, куда позовём людей самых разных культур. Вывесили объявление на немецком языке, но никто из мигрантов не пришёл. Они быстро поняли: надо делать объявления на всех языках новоприбывших, распространять информацию не только вокруг театра. Это сработало, люди начали приходить, вместе они стали разговаривать и пытались понять, какие они могут делать проекты, спектакли, воркшопы. То есть сначала эти кафе стали местом встреч.

Уже сильно позже организаторы подумали: а ведь, например, с учёными тоже можно делать спектакли, они же тоже горожане. Давайте сделаем! Это очень типичная последовательность — когда какой‑то театр запускает проекты с жителями, то чаще сначала делают про то, что у общества болит сильнее, где есть напряжение. Мигранты, бездомные, заключенные, любые другие маргинализованные группы. Через какое‑то время, когда театр уже со всеми «маргиналами» поработал, он начинает искать что‑то ещё. В этом плане казанский MOÑ сделал всё наоборот, сначала учёные, а потом всё ближе подходил к социально тревожным темам, это интересный путь.

Мне кажется, нам, художникам, вовлечённым в социальное, важнее всего делать своё искусство не зря. В театре горожан принципиален вопрос: «А у кого ещё не было места на этой большой сцене? Чьи голоса всем остальным горожанам надо услышать?»

В обычном театре актёры, которые получают зарплату, хотят домой, а непрофессионалы приходят после работы, просят кого‑то посидеть с детьми и идут заниматься театром

И когда ты работаешь с сообществами, то быстро понимаешь, что этот труд очень благодарный: людям это нужно, им важно рассказать свои истории, их никто раньше не слушал, участников, может быть, впервые спрашивают об их жизни и переживаниях. Многие режиссёры прямо подсаживаются на это божественное, но, может быть, немножко опасное ощущение. Потому что в обычном театре актёры, которые получают зарплату, хотят домой, а непрофессионалы приходят после работы, просят кого‑то посидеть с детьми и идут заниматься театром.

Мне интересны кладбища. Когда я еду в какое‑то новое для себя место, всегда стараюсь посетить там кладбище, для меня это антропологический музей. А недавно я дочитала книгу «Смерть в Берлине» Моники Блэк, где автор рассказывает, что похороны — это акт пересобирания сообщества. Может быть, эта идея уже давно присутствует в антропологии: похороны — это время, когда один человек ушёл, а все остальные должны собраться, сделать перекличку, посчитаться и понять, как наше сообщество будет существовать дальше без этого потерянного кирпичика. Я решила, что это хорошая тема для партисипативного перформанса. Люди будут знать, как в нём участвовать, потому что знают, как себя вести на похоронах. Даже если они никогда на них не были, они видели в кино или в новостях. Все заходят тихонечко, говорят шёпотом — это есть в культурном коде.

Сам спектакль — это мои похороны. Больше всего происходящее похоже на ритуал, принятый в западной культуре: гроб стоит у алтаря, а стулья — рядами, лицом к алтарю. Зрителям сразу понятно, что они здесь в роли гостей. Они рассаживаются и смотрят набор слайдов — мои фотографии в разные моменты жизни. Я с самого начала лежу в гробу, но после показа слайдов начинаю разговаривать, рассказываю, что сейчас состоятся мои похороны, поскольку мне хочется в это поиграть. «Дети играют, чтобы научиться жить. Я играю, чтобы научиться умирать». Рассказываю про первые похороны, которые видела: это было в девяностые, дедушка умер у нас в квартире. Я родом из маленького городка под Новосибирском, родители выросли в деревнях, и у нас было принято, что, когда человек умирает, гроб ставят дома и вся семья сидит с ним пару дней. Дальше я делюсь ещё какими‑то воспоминаниями, а параллельно начинаю звать зрителей к себе. Вот я умерла — давайте меня помоем и оденем, поскольку так принято. Люди выходят меня мыть, выбирают мне одежду, укладывают меня в гроб, при этом я непрерывно с ними общаюсь. Я много шучу всё это время — то есть не даю людям погрузиться в печаль от того, что мы все умрём или все их близкие умрут. Нет, мне интересно деконструировать сам процесс похорон, зачем нужен каждый шаг, который мы совершаем, — зачем мыть, зачем одевать, кто выбирает, во что усопший будет одет, кому это важно. Например, когда мы сидели у гроба дедушки — зачем мы сидели? Мы должны были удостовериться, что он на самом деле умер, а не встал и не ушёл? Я разговариваю, шучу, но постепенно передаю им контроль над организацией похорон: я‑то умерла, и прощание они на самом деле устраивают для себя и сами решают, что им для этого нужно. Сначала они сидят как в церкви, но в финальной части собираются в круг, у них есть микрофоны, они могут говорить что хотят, рисовать на полу. Всё это время звучит живая музыка, и зрители могут предложить свой вариант, что исполнять. В какой‑то момент они начинают разговаривать друг с другом. Мне интересно наблюдать, как они вовлекаются в придумывание — им становится важно рассказать свою идею, как они начинают двигаться, танцевать или просто сидят в тишине. На этом этапе я стараюсь перестать руководить действием. Конечно, если я чувствую, что нужно поддержать круг, то могу как‑то помочь. Но в целом тот человек, который первым начинает со мной прощаться, дальше уже ведёт всю эту последнюю сцену. Часто у людей есть страх перформансов, им некомфортно оказаться в центре внимания, все боятся, что нужно будет выйти на сцену и сделать что‑то гениальное. Каждый думает: а вдруг я не буду соответствовать? Мне же интересно давать такие задания, чтобы зрители не боялись что‑то сделать не так. Кажется, тут это получилось. В финале я остаюсь лежать в могиле, а они уходят. Премьера спектакля состоялась в Ballhaus Ost в Берлине, это бывшая церковь, а за церковью кладбище. То есть ты открываешь дверь, и сразу за ней могилы, и зрители уходят именно на кладбище.

У меня нет иллюзии, что мои зрители становятся сообществом. Однако я им предлагаю в это поиграть, мы немножко притворяемся, что все друг друга знают: вот моя мама, вот подруга, вот группа моих фанатов, и до самого конца я веду эту линию, что теперь они пересобрались в новое сообщество. Конечно, я не думаю, что после спектакля зрители вместе пошли пить пиво, обменялись телефонами, двое поженились, а трое основали творческий проект. И у меня нет задачи нетворкинга зрителей. Но они начинают разговаривать и немного узнают друг друга. У них остаётся ощущение, что они именно с этими людьми прожили спектакль, не с какими‑то другими.

Спектакли проходят очень по‑разному с разной аудиторией. На них действительно оказываются случайные люди, но одни выходят меня мыть, как будто я сокровище какое‑то хрустальное, а другие подходят к задаче очень, скажем так, практически. Кто‑то одевает меня во что‑то смешное, другие выбирают одежду серьёзно. Когда зрители обсуждают ритуал прощания, можно увидеть их личности. То есть это важно, пришёл на спектакль ты или другой человек, и из разных людей создаётся разная реальность.

Важно. Мне интересны разные общественные события, где есть понятные правила поведения и все их знают. Идёшь ли ты на ламповый домашний концерт или на многотысячный, ты ждёшь разного опыта, правила именно этого «ритуала» тебя освобождают, упрощают жизнь. Когда мы решаем, перейти улицу на красный или на зелёный свет, правила обеспечивают нашу безопасность. С другой стороны, когда мы слишком привыкаем к правилам, мы перестаём их анализировать, перестаём понимать, что их в принципе можно нарушить. И не просто нарушить, но сломать вообще всю систему. И я предлагаю подумать: где существующая система правил нам помогает, а где нас закабаляет.

Например, на похоронах кто‑то предлагает заказать пирожки, потому что так принято. А другой сидит и думает, как они вообще могут жрать эти пирожки: человек же умер, а они сидят и едят. Однако многим это важно: гости пришли, пирожки поели, значит всё сделано правильно

Например, на похоронах кто‑то предлагает заказать пирожки, потому что так принято. А другой сидит и думает, как они вообще могут жрать эти пирожки: человек же умер, а они сидят и едят. Однако многим это важно: гости пришли, пирожки поели, значит всё сделано правильно. Кому‑то старое правило нужно, а кому‑то оно мешает. Дальше важно, как все мы об этом договариваемся. На спектакле зрители выходят меня одевать и выходят вдвоём, но двух человек обычно недостаточно. И я жду, когда им станет сложно, и спрашиваю: нужна помощь? Они говорят «да» и надеются, что я сейчас начну руки-ноги поднимать, переворачиваться. Но я возражаю: так я же мёртвая, я не могу помогать, вы позовите кого‑нибудь, потому что во время похорон нормально звать на помощь.

Любой партисипативный спектакль — это тренинг, безопасная (в идеале) подготовка к будущим событиям. У тебя есть воображаемые условия, и ты можешь поступить как угодно. Например, зрители решают, как меня похоронить, и кто‑­нибудь предлагает дискотеку. Все очень веселятся и говорят: супер, давайте устроим дискотеку! А вы попробуйте родственникам такое предложить, когда вы бабушку хороните! На спектакле можно всё попробовать, а дальше подумать, нужно мне это или не нужно. И мы строим сообщество через баланс общего и личного, пытаемся понять, кому и что нужно, держимся ли мы за правила.

Мне бы не хотелось думать, что мой спектакль про похороны сложился в Берлине только потому, что это мигрантский город. Да, спектакль идёт на английском языке, потому что в Берлине можно спокойно говорить по‑английски и у меня будет зритель. Но в целом, как я уже говорила, у меня нет иллюзии, что мы создаём сообщество на спектакле. Мы играем в сообщество.

У меня недавно был спектакль в Мангейме — это ещё более мигрантский город, чем Берлин. Там все группы очень смешанные, и все друг с другом что‑то вместе делают. При Национальном драматическом театре действует «Городской ансамбль», куда приходят представители самых разных сообществ. Я работала с женской частью этого ансамбля, мы делали спектакль про женский опыт войны. Все участницы этого проекта разного возраста и из разных стран. Есть те, кто родился и вырос в Германии, — они интервьюировали своих бабушек. Есть дети мигрантов, и те, кто бежал из стран бывшей Югославии, из Ирана, Курдистана, Сирии, и есть те, кто приехал два года назад. Здесь надо понимать, что на спектакли Национального театра приходят именно немцы, которые живут в Мангейме, у кого есть абонемент, — это партер седых голов, у которых не так много друзей в мигрантской среде. И, придя на спектакль, они узнают другие истории. Например, у зрителя есть некая очень упрощённая, чёрно-­белая картинка того, что происходило в Косово. А потом он видит на сцене женщину, которая рассказывает, что с ней случилось во время этой войны, и у него появляется более сложный взгляд на проблему, на мигрантскую жизнь, на войну. Свидетельский театр работает именно так.

Конечно, на этот спектакль приходят также друзья и родственники участниц Городского ансамбля. И для них это редкая возможность увидеть репрезентацию собственной истории на сцене. Обычно в Национальном театре нельзя посмотреть что‑то похожее на твою собственную жизнь, но это и есть цель театра горожан, они показывают реальную жизнь и создают сообщество из вот таких разных людей.

При этом в Германии действительно очень много возможностей найти себе сообщество или создать своё. Во всех городах это поддержано на государственном уровне, много комьюнити-центров, какие‑то из них районные, другие специально для женщин или для мигрантов. Но и сами люди создают такие места — например, ты можешь создать киноклуб и площадку для обсуждения фильмов на своём языке, если тебе его не хватает. Люди ищут сообщество, которое тебя поймёт и примет, им хочется почувствовать сопричастность и принадлежность к группе. Здесь есть понимание, что это нечто важное.

Когда постсоветские люди приезжают в Берлин, все обычно спрашивают: «В смысле социализм? Какой социализм? Не надо нам социализм!» А потом начинают обдумывать и заново понимают, что имеется в виду

В Берлине сильны социалистические взгляды, постгэдээровская ностальгия, которая выражается в неравнодушии друг к другу, той самой тяге к созданию сообществ. Вот ты мигрант, который, оказавшись в новой среде, потерял все свои связи, и тебе нужно создавать новые. А здесь уже несколько поколений этих мигрантов, и они все понимают, что только за счёт помощи сообщества можно выжить. И сообщества создаются уже не только по национальному или родственному признаку. Тебе говорят: мы тут в футбол играем, приходи к нам. Тебя берут к себе, потому что знают: когда‑то они сами приехали в этот город и так же были без ничего. Поэтому здесь подобные группы создаются очень легко, все понимают, как это делается, навык появляется очень быстро.

В России, конечно, сложнее, поскольку это не поддерживается на системном уровне. Плюс травмы Советского Союза, травмы насильственной коллективизации. Когда постсоветские люди приезжают в Берлин, все обычно спрашивают: «В смысле социализм? Какой социализм? Не надо нам социализм!» А потом начинают обдумывать, перемалывать, заново понимают, что имеется в виду. Сначала говорят: «Мне не нравятся коммунальные квартиры». А потом узнают, что есть другой мягкий подход к коммунальному жилью. Это очень долгий процесс. В России, наверное, надо ждать смены поколений. Тем не менее кто‑то не ждёт, а уже создаёт что‑то на эту тему.