Лолита Моисцрапишвили: «Не то чтобы я хотела найти какие-то универсальные способы работы с памятью, но хотя бы новые способы»
Для художницы из Томска Лолиты Моисцрапишвили важно не просто обращаться в своих работах к теме трудного прошлого, но привлекать к участию людей, которые никак не связаны с травматичными событиями, не были ни очевидцами, ни их потомками. Важным для неё стал формат арт-лаборатории: вместе с другими томичами Лолита исследовала Овраги Каштака — место, где в 1918−19 годах колчаковцы расстреливали и хоронили своих противников, а в советское время там же расправлялись с «врагами народа». Сегодня мемориальное пространство практически превратилось в городскую свалку, молодые горожане мало знают об его истории, но Лолита обнаружила, что тема болезненной и сложной истории им тоже может быть важна и интересна.
Лолита, я знаю, что вас интересует тема памяти и работы с трудным наследием. И мне хотелось бы поговорить о вашем проекте «Овраги Каштака: практика нахождения» 2024 года.
Существует множество практик, в том числе в рамках перформанса, где художник работает с памятью. И больше всего я уважаю те, в которых художник привлекает к участию не только непосредственных участников памятных событий или их потомков, но и обычных людей, которые никак не были с ними связаны.
Недавно я попала в немецко-армянский проект о том, как армяне сохраняют память в нематериальной культуре: люди в этой стране обращаются к прошлому буквально каждый день через собственные ритуалы и традиции. И я обнаружила, что не важны ни знание языка, ни навыки использования того или иного художественного медиума, чтобы вместе что-то прожить.
Сложно сказать. Например, к нам приходили жительницы Каштачной горы, они-то всю эту историю знают. Однако у меня сложилось впечатление, что для них весь этот ужас прошлого уже стерся, стал чем-то привычным, почти повседневным. А вот для молодых томичей стало открытием, что в городе существует такое место. Почти никто не знал, что жителям пришлось бороться, чтобы поставить там православный крест. И реакции участников тоже были очень разными: мы сделали 44 карточки на основе их текстов. Кто-то написал пару предложений, кто-то — стихи, были те, кто исписал несколько страниц своими переживаниями. Потом мы разместили эти карточки на выставке. Посетители иногда забирали их с собой, поэтому приходилось допечатывать. В целях безопасности мы вместе с участниками приняли решение, что имена авторов нигде не будут указаны: всю ответственность я и музей взяли на себя.
Участникам лаборатории я предложила сфотографировать Каштачную гору так, как они привыкли снимать любые другие пространства. Я сознательно отказалась от идеи привнести в проект какую-то дополнительную эстетику, поскольку это лишило бы его важного антропологического слоя. У нас получился ассамбляж из снимков, который проиллюстрировал весь наш путь: мы начинали в апреле, вокруг была свалка, грязь, но в какой-то момент на фотографиях появились одуванчики — буквально все их сфотографировали. А ещё на выставке у нас лежали незабудки, они быстро завяли, и продюсер музея Павел Унрайн докупал какое-то время цветы на свои деньги, но потом люди сами стали приносить свои цветы. Это значит, что идея мемориала, пусть даже немного искусственного, всё же сработала.
Также на выставке у нас было видео с братской могилой — кадры места перезахоронения тех, кто был там расстрелян, всех, кого нашли. Мне пришлось заблюрить изображение могилы, чтобы посетители выставки могли различить только силуэты: не хотелось, чтобы люди пережили шок. Я сама очень чувствительно отношусь к подобным вещам, и когда работаешь с такой темой, нужно оставаться бережным, заботливым по отношению к зрителям. На самом деле я много плакала ближе к концу проекта, когда начала работать с текстами, в какой-то момент даже поняла, что у меня просто нет больше сил, и мне помогла моя подруга, художница из Кемерово Анастасия Кондрина. Она проделала большую работу, чтобы вычитать тексты и выбрать из них цитаты для карточек. Было сложно пропустить сквозь себя переживания всех 22 участников, включиться в их опыт. Оказалось, что у меня тоже есть мой личный предел.
Я сделала мемориальное пространство, посвященное отдельному месту в городе, в стенах мемориального музея. То есть самого мемориального пространства не существует, есть только часовня рядом с этим местом, хотя были какие-то проекты, планировались. В моем случае это была только экспозиция, выставка в музее. Хотелось бы также, кроме музея и заброшенного захоронения, поработать с мемориальным пространством, которое уже сложилось на месте и изучить то, как оно взаимодействует со средой и посетителями. Недавно я ездила в Армению и я попала в проект, где исследуют разные способы коммеморации, переосмысления геноцида. В Ереване есть мемориальный комплекс Цицернакаберд, посвящённый жертвам геноцида армян 1915 года. Я узнала от своей коллежанки историю о том, что в сад, рядом с мемориалом, приходят люди и поют песни про свою жизнь и про то, что происходило с армянским народом. То есть они обитают где-то рядом, и чтобы с ними встретиться, нужно отойти от самого памятника и исследовать место целиком. Мне интересно, есть ли и могло бы что-то подобное у нас сработать.
А ещё мне бы хотелось реализовать какие-то простые коллективные практики и поделиться ими со всеми. Не то чтобы я хотела найти какие-то универсальные способы работы с памятью, но хотя бы новые способы. Мне кажется, что в этой теме нужно постоянно переизобретать подходы, поскольку меняются наши привычки и наши формы коммуникации, нужно ориентироваться на то, как мы общаемся сегодня.
Системная работа с коллективной памятью во всём мире началась только после Второй мировой войны, именно тогда появились мемориальные музеи и вообще понимание того, что это важно. В России, мне кажется, прошло ещё недостаточно времени и не предпринято достаточно усилий. По сути у людей совсем недавно появилось свободное время и знания, которые позволяют им самостоятельно подумать об этом трудном прошлом. И самое главное — у нас не так много медиаторов, которые бы помогали людям прийти к этой теме, а самостоятельно это сделать сложно. И таким медиатором вполне может быть искусство, которое способно провести человека сквозь историю безопасно.
В прошлом году я получила грант от Фонда Cosmoscow на работу над фотокнигой. За полтора месяца я проехала 13 городов Сибири и Дальнего Востока, чтобы сделать портреты местных арт-сообществ, знакомилась с художниками, делала групповые фото. Таким образом я собрала порядка шестидесяти коллективов и поняла, что самые надежные связи — именно в художественных сообществах — выстроены на личных контактах. И ещё интересен момент самопризнания: когда фонд Cosmoscowопубликовал информацию о том, что я получила грант, получилось, что я вроде как стала значимым человеком. Но это странно, ведь я делаю ту же работу, что и раньше. Однако посредством гранта я всё же смогла увидеть людей из арт-среды, о которых до тех пор только читала в интернете, и поняла, что они такие же, как и я. И мне захотелось, чтобы через эту книгу, через сборник материалов мы сами себя верифицировали, что мы — сообщество, мы — занимаемся искусством, мы — есть.
