Кирилл Маевский

Фотография предоставлена пресс-службой Центра современной культуры «Смена»

Мне кажется, что в большинстве случаев идея пустой земли рождается в головах людей, которые непонятно с какой стати решили заниматься просвещением и для этого — вертикализировать свои отношения с этой окружающей пустотой. Вот они явились, непонятно кем назначенные, и начали всех просвещать. А дальше они открывают центры современной культуры, книжные магазины, организуют лекции и выставки, часто считая, что им за это кто‑то что‑то должен. Мы же с самого начала этой неправильной, с моей точки зрения, позиции старались избегать. И это несмотря на то, что когда одиннадцать лет назад мы открывали «Смену», подобных институций в городе не было. И не только в Казани, но на самом деле и по всей стране. Тем не менее мы эту позицию, что сейчас мы будем кого‑то просвещать, отбросили в сторону и смотрели в окно не как в пустой мир. И если не находили релевантных проектов в городе, в его современности, то шли в библиотеку, в архив, и там искали сюжеты, связанные с культурой и историей города, и делали проекты с ними. Архив мы видели по сути как необходимого нам собеседника. Поэтому позволить себе сказать, что Казань была пустым городом, я не могу. Я, наверное, тогда язык себе отрежу, если он у меня повернётся такое произнести. Казань — это старый город. Город с большой академической историей, своей художественной школой, бесконечным количеством культурных проектов на протяжении нескольких веков. Как назвать такой город пустыней? Что тогда не пустыня?

«Смена» выросла из музыкального, журналистского и художественного сообществ Казани, которые между собой пересекались, во многом потому, что их составляли люди одного поколения.

Если говорить о внешних для нас сообществах — мне кажется, что в Казани сильную роль в формировании города и его культурной среды всегда играли архитекторы. И хотя вокруг «Смены» сразу сформировалась большая аудитория, особенно активно чувствовалось присутствие студентов и выпускников архитектурного университета. И даже программа благоустройства, которая в Казани развивается уже десятый год, пришла на эту не пустую землю: здесь уже были архитекторы, которые хотели что‑то делать. Долгое время с архитекторами как с современными художниками работала искусствовед и преподаватель Гузель Файзрахманова, мне кажется, это стало почвой для их интереса к тому, что делали мы.

Создана гигантская инфраструктура, которая обслуживает этот гедонизм и создаёт для горожан очень комфортные условия для жизни, но латте-арту необходимо противопоставлять хотя бы какую‑то долю интеллекта

Я бы сказал, что наша аудитория за одиннадцать лет никак не изменилась, просто с каждым годом она растёт. Она по‑прежнему студенческая и постстуденческая, чему мы бесконечно рады, потому что университетский драйв из города постепенно уходит, его всё больше заменяет драйв туристический. Казань становится городом не студенчества, а молодого гедонизма. Создана гигантская инфраструктура, которая обслуживает этот гедонизм и создаёт для горожан действительно очень комфортные условия для жизни, но латте-арту необходимо противопоставлять хотя бы какую‑то долю интеллекта. Чтобы возникала та аудитория, для которой хотелось бы делать новые сложные и инновационные проекты.

Когда одиннадцать лет назад мы открывали «Смену», то не представляли, что именно мы делаем. У всех, так сказать, «основателей» были разные интересы. Мне не были интересны выставки, а хотелось заниматься книгами. Роберту Хасанову — наоборот. Кто‑то хотел делать концерты, кто‑то — научно-популярные лекции. Вот и возник такой странный симбиоз — просто потому что хотелось что‑то делать. И это был независимый проект — у нас нет постоянного финансирования, такого, чтобы деньги поступали из одной точки в другую, как это происходит во многих культурных учреждениях.

Мы не выросли из впечатлений, полученных в процессе посещения каких‑нибудь арт-институций — скажем, ярмарки Cosmoscow или музея «Гараж». Просто в какой‑то момент оказались в одном большом пространстве стремительно развивающегося современного искусства, поражающего всё на своем пути. Поэтому когда нас ставят в один ряд с культурными центрами, открывшимися в российских городах примерно десять лет назад, — это закономерно, но не очень верно. Мы возникли при совершенно других обстоятельствах, не связанных с миром конвенционального современного искусства.

Например, какое‑то время нам было обидно, что «Смену» редко воспринимают как музыкальную институцию, а потом мы забили на это. Тем не менее я очень доволен тем, сколько классных и странных проектов мы сделали на музыкальной территории, — сложной, экспериментальной и умной музыке мы всегда уделяли много внимания. А вот говорить о сообществе, которое бы возникло на базе «Смены», я не возьмусь. Не хочется себе приписывать что‑то, что развивалось благодаря не столько «Смене», сколько самой Казани. У нас много самых разных программ, направленных на конкретные профессиональные группы — художников, сотрудников книжной культуры, музыкантов и прочих, но мы стараемся избегать герметичности и работать максимально широко. Из-за этого, наверное, возникает некоторая институциональная разболтанность и расхлябанность, может быть, где‑то и недоделанность, поскольку мы стараемся производить как можно больше всего, что нам кажется важным, и не концентрируемся на чём‑то одном. Разве вот только на книгах.

Мне кажется, что глобально это всё‑таки одна аудитория. Другое дело, что театр всегда более герметичен, чем выставка. Это как краеведческий музей — есть люди, которые краеведческие музеи любят и туда ходят, а всем остальным это кажется скучным. И притом что ребята из театра MOÑ мне не просто коллеги, а близкие друзья и мы сделали тьму совместных мероприятий, я был в лучшем случае на одной двадцатой их спектаклей. Однако я отношусь с большим уважением к тому, что они делают и как конфигурируют свою программу. Когда я смотрю профессиональными глазами на то, как собрана архитектура проекта, мне она кажется классной и симпатичной. Но, в общем, да, мне кажется, что у нас с ними один круг посетителей.

Более того, я верю, что и краеведческий музей можно сделать для того же круга — вот я вчера проснулся с мыслью, что надо открыть свой краеведческий музей, и весь день она меня не покидала. Конечно, можно заметить, что мы уже издаём и распространяем бесплатно книги, где собираем связанные с городом сюжеты, о которых нам хочется говорить. То есть наш воображаемый музей уже в каком‑то смысле существует. Но если делать его в физической реальности — каким он должен быть? Большим или маленьким? Должен ли быть какой‑то крен в художественное освоение Волги, как, например, в архангельском Музее художественного освоения Севера? Эти вопросы запускают размышления, которые однозначно к чему‑то приведут. Может быть, не к четырём стенам, крыше, музейному освещению и сигнализации, но к какому‑то проекту. Однако этот проект рождается не в логике, кому он может быть нужен и какой аудитории подойдёт. Аудиторию всегда надо заваливать возможностями, а не удовлетворять спрос. И аудиторию всегда надо тренировать, с каждым годом чуть‑чуть, подобно увеличению физических нагрузок в спорте, усложнять задания и увеличивать требовательность к окружающему миру и новым проектам.

Видимо, так устроен мозг, что сразу возникает какая‑то институциональная форма. Так… должен быть книжный магазин, студия для художников… То есть старые какие‑то идеи. При этом я, например, вспоминаю институции, которые мы с тобой видели, когда были несколько лет назад в феллоушипе в Норвегии, например домик Мунка в Осгорстранне. Это такая изба, дом-музей, который хотелось бы открыть где‑то под Казанью. Меня та профессиональная поездка в Осло перед выставкой Мунка в Государственной Третьяковской галерее вообще очень впечатлила: как собран город для его гостей, как работает культурный и туристический интерфейс — от приложения VisitOslo до бесконечного взаимодействия с хорошо спланированными формулами внедрения в современный город наследия Мунка, Грига, Ибсена и прочих. Краеведческий музей — это медиа. Вот ты оказался в городе — и здесь есть концентрация собранной культуры, которая тебя не отпускает: город тебя ведёт, в каждой точке ты видишь какой‑то зацеп, поплавок того, что город хочет тебе сказать и рассказать о себе. Одна из наших задач, как мы её для себя определяем, — задать эту современную городскую и краеведческую интенсивность, придумать этот образ музея и города, который тебе, как газета, что‑то всё время сообщает. А разместится этот музей на трёх этажах, в одной комнате, в телефонном приложении или в одном коротком путеводителе на скрепке — это, скорее, вопрос ресурсов.

За последние несколько лет мир нам показал, что самое безопасное место — это книжный магазин или библиотека, оно же самое комфортное и устойчивое. Во-первых, культурные институции начали буквально превращаться в библиотеки. Во-вторых, мы живём в мире больших денег, и эти деньги либо олигархические, либо государственные, других вариантов нет. Они текут по цепочке и доходят до последнего сммщика, который пишет пост про какую‑нибудь кофейню. И мы видим, что во времена турбулентности культурные проекты легко закрываются, режутся или сокращаются и многие арт-институции оказываются в сложной ситуации, поскольку скованны их бюджетные возможности. Между тем хороший книжный магазин всегда выполнял функцию городской культурной институции, в какой‑то мере равной музею, но закрыться ему сложнее. Потому что если это правильный книжный магазин, то его владелец за первые три года, ночуя на раскладушке у кассы, научился зарабатывать деньги, платить аренду, обслуживать 1C-систему, содержать штат сотрудников и прочее-прочее, включая периодическую необходимость в голодании. И последние годы показали, что в книгах и книжных магазинах, то есть в старейшем медиа, есть своя невероятная культурная устойчивость и эффективность, хотя всегда считалось ровно наоборот.

Если это правильный книжный магазин, то его владелец за первые три года, ночуя на раскладушке у кассы, научился платить аренду, содержать штат сотрудников и прочее-прочее, включая периодическую необходимость в голодании

И здесь одно из ключевых понятий — это тираж. Любая тиражная вещь становится вечной и практически неубиваемой, поскольку книгу (даже если она существует в двух экземплярах) цивилизации гораздо сложнее потерять, чем единичную работу художника. Вообще тираж для меня очень важное понятие, через которое можно проверить аудиторию, дизайн, тип отношения с окружающим миром, уровень изменений. Тиражные вещи я ценю гораздо больше, чем единичные.