Всемирная выставка в Париже

Мы отказываемся от идеи посетить Женеву и спонтанно отправляемся в Париж. В Валлансоне i поезд заполняют новые пассажиры. Границу пересекаем усталые и продрогшие. Несколько бесконечных часов — и перед глазами мелькает лес Фонтенбло. В 13:05 мы прибываем в Париж.

В гостинице на Монпарнасе нас встречает как всегда полный энергии и непредсказуемый Лучо Фонтана.

Всемирная выставка не производит на нас особого впечатления. Суета, как на ярмарке. Павильоны, выдерживающие хоть какую-то критику с архитектурной точки зрения, можно пересчитать по пальцам. Хорош только павильон Испании. Вестибюль украшает огромная черно-белая фреска i Пикассо, которая доминирует над всем павильоном и, можно сказать, над всей Выставкой. Одно из самых сильных произведений этого великого художника, противного, как фальшивый божок. Наглядный образ, довольно банальный, но, несмотря на вульгарную агрессивность и неряшливость композиции., эта фреска все же остается творением великого художника. Называется она «Герника» и еще долгие годы будет считаться шедевром. Пока однажды…

На верхнем этаже — обычные испанские народные безделушки и громкоговоритель, ревущий olé-olé. Заходим в павильон России: буржуазная, капиталистическая роскошь. Какая немыслимая пошлость! На одной из стен выложена мозаикой из драгоценных камней огромная карта России i : реки из лазурита, города из настоящих рубинов, деревни — россыпь изумрудов. Среди этой мещанской роскоши молодая девушка, как заезженная пластинка, твердит о том, как коммунисты пришли к власти в СССР. В главном зале — гигантское полотно, изображающее какое-то историческое заседание Совнаркома i . Немыслимое уродство! В центре стоят шикарные автомобили для богачей, кресла для больших начальников, гарнитуры для gagà i . Короче, перед нами мир настоящих акул империализма. И это страна победившей большевистской революции! Выходим разочарованные.

Немецкий павильон настолько уродлив снаружи, что мы не решаемся зайти внутрь. Итальянский представляет собой компромисс между традицией в понимании фашистского иерарха «После работы» i и современностью в представлении начальника отдела Министерства общественных работ. Сплошное недоразумение и серьезный политический промах. Внутри — фрески Кальи, поражающие не столько своей убогостью, сколько искусностью, с которой он пытается эту убогость скрыть. Сирони i просто ужасен. А дальше — набившие оскомину клише: Италия — страна песен, музыки и цветов. Ни намека на итальянский интеллектуализм. Гуляем по Выставке, территория которой растянулась на несколько километров. И вот он, наконец, лучший павильон, построенный С[оюзом] С[овременных] Х[удожников] i . Свежесть архитектуры, чистота форм и четкий ритм. Внутри — стена с огромной абстрактной фреской, выполненной в три руки Леже, Сюрважем и Вальмье i . Некрасиво.

Чуть позже, когда мы мчимся в вагоне метро по мосту Пасси, перед нами предстает светящаяся Эйфелева башня — самый удачный экспонат Выставки. Отсюда открывается прекрасный вид. Лучи прожекторов, вращающихся на крышах павильонов, освещают дома на берегу Сены и создают в темнеющем воздухе причудливые световые эффекты.

Елисейские поля, запруженные пешеходами и машинами, напоминают Потсдамер-плац в Берлине в 1924 году. Широченное авеню, идущее от Лувра к площади Этуаль, кажется, устлано автомобилями. Вечер мы проводим на Монпарнасе, в Rotonde напротив Le Dôme и La Coupole. Как тут не вспомнить Модильяни и кубистов! Внезапно нашу беседу прерывает появление шумной компании безумцев (некоторые из них совсем раздетые — в такой холод!). В пьяном буйстве они продвигаются между столиками, размахивая метлами, выкрикивая непристойности и демонстрируя отвратительные эротические жесты. Кто эти люди? Члены дионисийской секты. Жандармы смеются. Толпа — вместе с ними.

Визит к Кандинскому

После обеда мы приглашены к Кандинскому — бульвар де-ла-Сен, 135.

Вряд ли наша встреча могла быть более сердечной. Дверь нам открывает дипломат лет пятидесяти, высокий, элегантный, приветливый и сдержанный. Это и есть Кандинский, которому 72 года! Он кажется отстраненным и холодным и в то же время гостеприимным и радушным, как и его работы. Вскоре к нам присоединяется его супруга Нина, а затем и Зелигманн со своей очаровательной женой. В квартире Кандинского просторно и светло, поэтому местами ужасная мебель не бросается в глаза. Картин на стенах немного, но они хорошо подобраны. Из окна шестого этажа открывается потрясающий вид на Булонский лес. Похвалы Кандинского и Зелигманна вгоняют меня в краску, но, несмотря на смущение, доставляют мне огромное удовольствие. На книжной полке стоит моя книга «Кп»: Кандинский с улыбкой указывает на нее и говорит, что иногда по вечерам заставляет жену переводить ее вслух. Его жена говорит, что нужно познакомить с ней англосаксонский мир. В первую очередь — Америку. А Зелигманн говорит: «Сest un sacré texte» i . Мне удается переменить тему.

После чая переходим в студию. В ее атмосфере есть что-то религиозное. Мысленно вижу перед собой таблички: «Нечистые мысли запрещены», «Не думай о плохом», «Человек смотрит ввысь» и т. д. Кандинский с джентльменским спокойствием рассаживает нас как в театре. Представление начинается.

Он демонстрирует нам свои последние работы. Хочу заговорить, но вижу перед глазами воображаемую табличку: «Тишина». Изображения сменяют друг друга при общем сосредоточенном молчании. Думаю, что этот человек, вольно или невольно, творит историю. Его первородный грех, его fehler i в том, что он родился не на берегу Средиземного моря. Его душа обитает в астральном, незыблемом мире, cest de la nature raréfiée i , тогда как мы стремимся к аполлонической небесности. Он одухотворяет найденные им формы и собирает их вместе на картине. Из-за чего композиция лишается той особой «читабельности», которая удерживает зрителя перед произведением искусства. Ее нет. Она «проявляется постепенно». Может, я захожу слишком далеко в своих интерпретациях? Но с Кандинским я могу быть предельно откровенным. Я его знаю.

Заслоняю рукой свет. Кандинский подходит ко мне и надевает мне на голову целлулоидный козырек.

— Excusez-moi si fai la présomption de croire qu’on peut pas voir mes tableaux sans cette visière. Ça fait voir mes tableaux comme si c'étaient des apparitions i .

Видения. Вот оно что. A как же живопись? Вспоминаю свое отступление про Кандинского в «Кп» и данные там комментарии. Правильно ли я все понял? Как бы то ни было, этот человек уже вошел в историю. Первая попытка побега от реальности, безусловно, принадлежит ему. Он показывает нам картину, написанную сорок лет назад. Он тот лее, что и прежде, — лучший представитель немецкого экспрессионизма! И все же сорок лет — это почти полвека. Я задаю ему пару вопросов:

— Как вы стали… Кандинским?
— Je pensais toujours à la musique. Bach me blessait et je croyais que ça fut parce-que moi j’etais peintre. Comprenez? Je ne m’abstenais de m’interroger: d’où vient que la musique peut vivre par elle-même sans le prétexte de la figuration? Vous l’avez bien dit dans votre livre: c’est le prétexte qu’il faut combattre. C’est toujours lui… le prétexte pour rester dans son fauteuil. J'écoutais Bach. Il faut venir à ça avec la peinture — je m'écriais. Je travaillais avec de l’angoisse auparavant, d’une façon bien tourmentée après; avec de la sérénité enfin: j’allai rejoindre mes intentions. C’est tout i .

Говорим о Бахе. И он вдруг спрашивает меня:

— Ecoutez: qu’est ce que c’est que vous a amené… à Belli? i
— Бах.
— Bon i .

Наш разговор продолжается. Кандинский говорит, что регулярно получает «Bollettino» i галереи «Миллион», что по понятным причинам доставит удовольствие Пеппино, который это издание редактирует. Там Кандинский видел репродукции работ Мелотти. По его словам, эти работы «extrêmement sucées de sort que Von ne peut plus aller davantage. Ici arrivés, n’est plus question de sculpture: c’est l’art» i ; он говорит тихо, с чувством глубокой убежденности. Фаусто будет просто в восторге от столь лестного отзыва.

Затем Зелигманн перевядит разговор на нынешнее положение искусства в Германии. Настоящая катастрофа. По лицу Кандинского пробегает тень.

Решаюсь задать ему вопрос:

— Vous songez au Bauhaus, mon Maître? i

Молчание. Отвечает Нина:

— Et pourtant on n’a vu s'écouler pas trop de temps qu’il avait ses élèves là-bas… i

Молчание. Наступает черед мадам Зелигманн. Очаровательная красавица, она почти рассеивает тучи на челе мэтра, что-то нашептывая ему на ухо по-немецки. Лицо его светлеет. Затем она обращается к нам и тоже говорит что-то ласковым голосом. Что именно? Уже не помню. Но она настоящее сокровище. Джино отводит Кандинского в сторону, чтобы предложить ему еще одну выставку в «Миллион». После мы уходим, но обещаем вернуться.

Зелигманн, настоящий друг, отвозит нас на своей машине обратно на Монпарнас, где мы проводим остаток вечера.

У мадам Бонгар-Пуаре

23 октября 1937

Наши беседы с Джино становятся все интереснее. Сколькому я мог бы у него научиться! Вчера, в Dôme, он был просто в ударе. Он хорошо себе представляет, что такое временные ценности. Поэтому для него не составляет труда, порой даже с опережением, определить ценности времени.

Мелотти где-то раздобыл адрес мадам Бон- гар-Пуаре: авеню Сюффрен, 112-бис. Спрашивает, говорит ли мне что-то ее имя. «Ничего», — говорю я. «Дурак!» — восклицает он. Оказывается, эта синьора — мне-то откуда знать? — блистала в 1915—1918 годах. У нее бывал весь Париж — от Стравинского до Пикассо, от Кокто до Аполлинера. (Мелотти шепчет мне на ухо число ее именитых поклонников.) Особенно близкие отношения у нее были со стариком Сати. Мадам Бонгар-Пуаре устраивала у себя вечера в честь друзей-художни- ков с комедийными номерами, эксцентричными выходками, интеллигентными беседами; зачастую на них показывали черновые варианты вещей, которые впоследствии становились знаменитыми, к примеру тот лее «Парад». Теперь мадам живет с уже взрослой дочерью по указанному мной адресу. Ее образ жизни уже не тот, что прежде. Хотя держится она с достоинством, это всем очевидно. И вот мы у нее, дверь нам открывает ее дочь, кобылка что надо и спереди, и сзади… Довольно! За ней появляется старая швабра — похожая на мужчину мать: лысая, с умными жестокими глазами и с подбородком, как у моего дяди. Голос у нее решительный — она ничуть не беспокоится о том, чтобы сохранить хоть каплю женственности. Она оставила в прошлом все увлечения. Думаю, деньги у нее теперь на первом месте. Сперва нам показывают картину Пикассо 1913 года, почти абстракцию, прекрасно написанную. Восторг! Старуха просит за нее 20 тысяч франков. Это немного. Еще у нее есть маленький Коро, пейзаж и два рисунка Дерена. Затем снова Дерен — два больших натюрморта. Первый: черная бутылка, серая ваза с фруктами, графин и салфетка — все очень тонко прописано. Второй — кувшин, слева от которого фруктовая ваза и кочан капусты, —не такой красивый. Менее 50 тысяч франков оба. Недорого. Матисс — большой рисунок женщины за 5000 франков (дорого!). И, наконец, Модильяни — великолепный портрет поэта Сандрара. Он настолько хорош, что мы с Джино тут же просим разрешения вернуться и еще раз его посмотреть. За него она хочет около 25 тысяч франков. Если б я только мог, взял бы его, ни секунды не думая! Из любопытного — письмо Пикассо под стеклом, с небольшим рисунком на обороте: «Hommage à Germana» i (?). 2000 франков. Многовато.

А вот еще сюрреалистический рисунок Аполлинера, датируемый 1916 годом, — «Les fraises au Mexique» i , — сделанный, возможно, под влиянием бесед с Таможенником Руссо i . Как по мне, это редкостная вещь. Эта старуха высоченного роста, настоящая аристократка, вдруг спрашивает меня, можно ли за него попросить больше 3000 франков? Отвечаю ей, что рисунок стоит не больше тысячи франков, хотя на самом деле права, конечно же, она.

Три страницы из «Калиграмм» Аполлинера, раскрашенные акварелью рукой автора. Прелестная вещь — 2000 франков.

Несколько очень забавных писем и открыток Сати, они поднимают нам настроение (бесценно).

Уверен, у этой дамы еще много других реликвий, далее более ценных. Сейчас она отобрала несколько, чтобы хоть что-то «реализовать». Расставаться со всем этим очень больно. Но она должна съездить в Англию. Дочь одобряет ее решение. Она хоть и кобылка, но не глупа. Во время нашего осмотра она делает остроумные замечания. Мать лее, чтобы дать нам представление о своей прошлой леизни, напоминает нам о висящем в «Пти-Пале» великолепном автопортрете Дерена, который ей принадлелеит.

Мы покидаем этот дом с чувством грусти. К концу нашего визита старуха неолеиданно смягчается, осознав, что мы ценим ее коллекцию не столько за материальную, сколько за культурную значимость. Дочка советует нам вернуться попозже. Она действительно мила. Почему время все покрывает грустью?

***

Возвращаемся в «Же-де-Пом». Зал кубизма с каждым разом калсется нам все лучше и лучше: он выдерлсал все испытания, которым мы его подвергли. В вестибюле на первом эталсе подходим к Сезанну, который висит справа от Тамолсенни- ка. Какая потрясающая вещь! Совершенство этого чуда лишает дара речи и затмевает все на пути к нему.

Сегодня внимательно осматриваем зал абстракционистов: Кандинский, Мондриан, Леже, Вальмье, Бауэр, Эрбен и т. д. Мы знаем, что вот- вот вступим в новый мир — наш собственный — и что там нас может поджидать разочарование. Мы это понимаем.

В гостиницу позвонил Кандинский, чтобы сообщить, что я забыл у него дома свой шарф.

P. S. На этом месте заканчивается вторая парижская тетрадь и дневник обрывается, потому что дополнявшие его записи были утеряны во время последней войны вместе с моими заметками о других событиях.

Белли, Карло. Париж, 1937 / Карло Белли; пер. К. Мискарян. —
М.: Музей современного искусства «Гараж», 2026. —
208 с.: ил.