Глава VI. Шартрская Дева

Минут через десять наши глаза привыкают к свету — воспользуемся же этим временем, чтобы понять, почему мы прибыли именно в Шартр, а не в Реймс, Амьен или Бурж, ища собор, отвечающий нашему идеалу. По правде говоря, причин несколько, как и всегда, когда мы делаем то, что нам нравится; изучив Шартрский собор на месте и установив эти причины, вы поймете впоследствии, что с вами не согласится ни один антиквар; архитекторы, скорее всего, выслушают вас с презрением; и даже чудесные священники с их безмерной добротой и небесным терпением, чье расположение вы так рады завоевать, отвернутся от вас с болью, если не с ужасом. Это особенность готики; Ренессанс кажется совсем домашним, Византия — далеко не чуждой, Рим — это мы сами; мы спокойно пройдем с завязанными глазами по всем закоулкам и расселинам греческого разума; все эти стили при ближайшем рассмотрении выглядят современными; но готика — совсем не то. Нет двух людей, которые сошлись бы во мнении насчет нее, нет женщины, которая согласилась бы с мужчиной. Сама Церковь не смогла прийти к согласию относительно этого стиля, архитекторы же соглашаются друг с другом еще реже священников. Большинство думает, что готика отбрасывает слишком много теней, окутывает себя тайной, а тайна, как правило, отождествляется со страхом. Кому-то кажется, что готика покрыта налетом старости и дряхлости, а ее тени означают смерть. Любопытна фанатичная убежденность ярого поклонника готики, для которого XII век означает буйную молодость, вечного ребенка Вордсворта, осененного Бессмертием i ; он так прост и всё же так сложен; он видит так много и всё же так мало; он любит разные игрушки и почти не заботится о повседневных надобностях; его молодость так молода, а старость так стара, и его юношеская склонность к старческим мыслям сбивает с толку, как загадочная дряхлость мальчика, который,

Глухой и безгласный, читает вечную глубину,
Неизменно преследуемый вечным разумом i .

Не стоит относиться к нему серьезнее, чем к самому мальчику. Мы хотим играть с ним и постигать его смысл через его улыбку; чем бы ни был Шартр сегодня, в юности он улыбался. Для Церкви собор, несомненно, имел раз и навсегда определенный смысл: он был центром управления, как любая епископская кафедра, но нам это совершенно ни к чему. Для нас этот собор — детская прихоть, игрушечный домик, построенный с желанием обрадовать Небесную Царицу, обрадовать так сильно, чтобы сделать ее счастливой, очаровать ее так, чтобы она улыбнулась.

Небесная Царица была так величественна, как только можно помыслить; она была всем; она могла быть строгой; иногда она поддавалась гневу; но всё же она была женщиной, любившей изящество, красоту, узоры, — взгляните на ее убранство, одежду, украшения; она внимательно следила за отделкой своего дворца, хотела, чтобы он был светлым и ярким; и требовала немедленного и усердного повиновения от короля и архиепископов, так же как от нищих и пьяных священников. Она защищала своих друзей и карала своих врагов. Она хотела простора, которого не было при королевских дворах, ведь к ней в любое время могли прийти десять тысяч человек и попросить о милостях — большей частью несовместимых с законом, — и не признавала отказа. Она была величайшим из когда-либо живших художников, философов, музыкантов и богословов — не считая ее Сына, Который здесь, в Шартре, всё еще остается Младенцем на ее попечении. Ее вкус безупречен, ее молчание окончательно и бесповоротно. Эта церковь была выстроена для нее, отвечая духу простой, практичной, приземленной веры — с одной мыслью в уме, точно так же как девочка мастерит домик для своей любимой белокурой куклы. Если вы не способны вернуться к своим куклам, вам нет здесь места. Если вы способны вернуться к ним и на часок сбросить груз обычаев, вы увидите Шартр во всей его славе.

Дворцы земных королев были лачугами по сравнению с дворцами Небесной Царицы в Шартре, Париже, Лане, Нуайоне, Реймсе, Амьене, Руане, Байё, Кутансе — список, который можно растянуть на целый том. Ближе всего ко дворцу стоит Чудо в Мон-Сен-Мишеле, но ни у одной королевы не было дворца, равного ему. Чудо построили или спроектировали около 1200 года; ближе к 1500 году Людовик XI построил большой замок в Лоше (Турень), где у королевы Анны Бретонской были покои, существующие до сих пор, — мы посетим их. В Блуа вы увидите дом, служивший резиденцией Екатерины Медичи до ее смерти в 1589 году. Анна Бретонская была трижды королевой, а для Екатерины Медичи образцом удобства была флорентийская роскошь. В Версале вы можете осмотреть апартаменты, которые королевы династии Бурбонов занимали на протяжении своего блестящего века. Всё это, вместе взятое, а затем увеличенное втрое, не могло соперничать с великолепием любого из соборов, посвящавшихся Царице Марии в XIII веке; из всех этих соборов Шартрский был призван стать особенным, доставляющим ей несравненное наслаждение.

Мы так привыкли к этим неточным сравнениям, к безрассудной трате слов, что перестали воспринимать идеи, не подкрепленные неумолимой статистикой и столбцами цифр. Раздражающее требование буквальной точности и идеально прямых линий светится в глазах каждого истинного американца — и вы наверняка спросите, когда начали превозносить Марию; пока вы не узнаете дат, вы будете сомневаться в фактах. Если они утомительны, это ваша вина; вы без труда найдете их в «Иконографии Святой Девы» г-на Ро де Флери, опубликованной в 1878 году. Можно начать с византийской императрицы Елены в 326 году или Эфесского собора в 431 году. Вы увидите, что Богородица — святая покровительница Константинополя и императорской резиденции под многими именами, наподобие Артемиды или Афродиты. Богоматерь (Θεομήτηρ), Богородица (Θεοτόκος), Путеводительница (‘Οδηγήτρια), она была главной любимицей жителей Восточной империи, ее изображение несли во главе каждой процессии и вешали на стену каждой хижины и лачуги, как это делают и сейчас везде, куда пришла греческая Церковь. В 610 году, когда Ираклий отплыл из Карфагена в Константинополь, чтобы свергнуть Фоку, к верхушкам мачт его кораблей были прикреплены образы Богородицы. В 1143 году, незадолго до того, как был закончен шпиль Шартрского собора, умер василевс Иоанн Комнин, до того преданный Деве, что при торжественном вступлении в Константинополь он поместил образ Богоматери в свою карету, а сам пошел пешком. Западная Церковь с самого начала высоко почитала Деву, но лишь в эпоху Крестовых походов Богоматерь начинает затмевать саму Троицу. Ее чудеса становятся всё более частыми, ее храмы посещаются всё чаще, и в начале XII века Шартр уже был настолько богатым, что смог отстроить западный портал с византийской пышностью. Об этом мощном всплеске свидетельствует история Сито. Для нас Сито — это Бернард Клервоский, который присоединился к ордену в 1112 году и в 1115-м основал в Труа свое аббатство Клерво. Он, как никто другой, стал средоточием религиозных эмоций полустолетия, прошедшего между Первым и Вторым крестовыми походами (1095−1145), сделавшись французским предшественником святого Франциска Ассизского, который жил веком позже. Если мы погрузимся в историю Сито и Бернарда Клервоского, то никогда не выберемся из нее, ибо святой Бернард воплощает в себе то, что мы пытаемся понять, а его разум дальше от нас, чем архитектура. Вы потеряете связь с нынешней действительностью, если разглядите в свойственных этой истории противоречиях удивительную смесь страсти, осторожности, аскетизма, самоотречения, пылкости, сдержанности, любви, ненависти, чудес и скептицизма Бернарда Клервоского. Цистерцианский орден, основанный в 1098 году, с самого начала поставил все свои церкви под особое покровительство Девы, а святой Бернард в свое время стал ее любимцем. Традиция, восходящая к XII веку и позже вдохновившая Мурильо на создание известной картины, гласит, что однажды, когда он читал перед ее изваянием молитву «Радуйся, Морская звезда» и дошел до слов «Monstra te esse Matrem» i , статуя сжала грудь, и на губы ее служителя упали три капли молока, питавшего Спасителя. То же самое чудо, в разных видах, будто бы совершали и другие, святые и грешники; но на умы тогдашних людей оно произвело такое впечатление, что в XIV веке Данте, ища в раю того, кто привел бы его к подножию Престола, не нашел более могущественного заступника перед лицом Небесной Царицы, чем Бернард Клервоский. Вы можете прочесть, если захотите, гимны Бернарда, обращенные к Деве, и его проповеди. Для него она была великой посредницей. В глазах пораженного грехом человечества Христос был слишком ослепительным, слишком ужасающим, слишком справедливым, но даже слабейший из людей не боялся приблизиться к Матери. Ее отличительной чертой было смирение; ее любовь и сострадание были безграничными. «Пусть отвергнет Твою милость тот, кто скажет, что когда-либо просил ее напрасно».

Аббат Бернард был эмоционален и в какой-то мере подвержен мистическим настроениям, как Адам Сен-Викторский, чьи гимны тоже стали широко известны, но полные эмоций святые и поэты-мистики ни в коем случае не могли претендовать на исключительную милость Девы. Абеляр был так же предан ей, как и они, и тоже сочинял гимны. Философы считали ее только своей покровительницей, и Альберт Великий, глава схоластов, учитель Фомы Аквинского, в ее пользу ответил на вопрос: «Знала ли Пресвятая Дева в совершенстве семь свободных искусств?» Шартрская церковь дала ответ на сто лет раньше, поместив у ее престола семь свободных искусств и Аристотеля, чтобы засвидетельствовать это, но Альберт назвал следующую причину: «Я считаю, что это так, ибо написано: „Премудрость построила себе дом и изваяла семь колонн“. Этот дом — Пресвятая Дева, семь колонн — семь свободных искусств. Итак, Мария превосходно знает науки». Разумеется, она так же превосходно знала экономику, и большинство ее крупнейших церквей были возведены в важных экономических центрах. Гильдии, если только это возможно, выказывали большую преданность ей, нежели монахи; буржуа из Парижа, Руана, Амьена, Лана тратили миллионы, чтобы снискать ее расположение. Удивительнее всего то, что громче остальных, пожалуй, высказывались военные — привилегированный класс. Для нежной, учтивой, сострадательной Марии поле битвы — худшее из всех неподобающих мест, а может, и самое святотатственное; но все великие воины Франции жаждали, чтобы она вела их на битву, и когда во время любой схватки, на любом поле сражения в Европе, начиналось смертоубийство, Мария была там, возглавляя оба войска, и так продолжалось не менее полутысячелетия. Боевой клич знаменитого коннетабля дю Геклена — «Богоматерь Геклена», боевой клич великих сеньоров де Куси — «Богоматерь Куси»; были хорошо известны и другие: «Богоматерь Осерская», «Богоматерь Сансерская», «Богоматерь Эносская», «Богоматерь Гельдрская», «Богоматерь Бурбонская», «Богоматерь Беарнская». Воины самого короля одно время кричали: «Богоматерь, святой Дионисий, Монжуа!»; герцоги Бургундии — «Богоматерь Бургундская!»; и даже солдаты папы римского, говорят, кричали: «Богоматерь и святой Петр!»

Мерой этой преданности, подтверждающей для любого религиозного американца ее серьезность и действенность, служат деньги. По статистике, за сто лет, прошедших между 1170 и 1270 годом, французы возвели восемьдесят соборов и около пятисот церквей, приравненных к соборам, обошедшихся, по оценке 1840 года, более чем в пять миллиардов франков. Пять миллиардов франков — это тысяча миллионов долларов, и это лишь крупнейшие церкви, построенные всего за сто лет. Расходы такого масштаба предпринимались с 1000 года, и почти каждый французский приход отстроил свою церковь в камне; Франция до сего дня испещрена развалинами этих сооружений, и даже сохранившихся церквей XI и XII веков, относящихся к романскому и переходному периодам, более тысячи. Какую часть этого капитала, говоря коммерческим языком, вложили в Деву Марию, установить невозможно, как и общую сумму, пожертвованную религиозным объектам в XI—XII вв.еках; но в духовном и художественном отношениях всё это составляло почти одно целое и выражало силу убеждения, которой не достигала ни одна страсть, чего бы она ни касалась: религии, верности, патриотизма, богатства; возможно, такого экономического рывка не наблюдалось никогда и нигде, исключая военное время. Едва ли не каждая крупная церковь XII и XIII веков была посвящена Деве Марии, так что во Франции спрашивают о Нотр-Дамах, будто речь идет о соборах; но, не довольствуясь этим, Дева Мария взяла в обычай требовать сооружения в каждой церкви своей собственной капеллы — Lady Chapel по-английски, — которой обычно полагалось быть такой же большой, как церковь, и более прекрасной, чем она; там, за главным алтарем, принимая своих многочисленных просителей, сидела Мария, всегда готовая взойти на главный алтарь, чтобы поддержать пошатнувшийся авторитет местного святого.

Траты такого рода неизменно основываются на какой-нибудь экономической идее. В XIX веке французы вкладывали излишки капитала в железные дороги, надеясь заработать денег в этой жизни, а в XIII столетии они доверяли свои деньги Небесной Царице, надеясь, что она возвратит их с процентами в жизни грядущей. Вложения делались в расчете на могущество Марии как Царицы, а не на традиционном церковном представлении о законном положении Девы Марии. Папский Рим не слишком любил как византийских императриц, так и французских королев. Шартрская Дева всегда была не слишком благосклонна к Римской курии. И по сей день церковные писатели — такие, как аббат Бюльто или г-н Ро де Флери, — с необычайной робостью говорят об истинной царственной Деве в Шартре, в Византии — везде, где ее видели. Лишь отцы Мартен и Кайе из Буржа оставили нам замечания о ее подлинной ценности. Если бы Церковь приказывала Деве, она, вероятно, осталась бы простертой у подножия Креста. Под давлением византийского суда, по настоянию народа и под влиянием непреодолимого эгоизма церковь приняла Деву на престоле, коронованную, сидящую возле Христа, Судии, также на престоле и коронованного; но и это не вполне удовлетворило французов XIII века, которые, похоже, склонялись к тому, чтобы Мать Христа поглотила его и сделалась Церковью, а Христос — Символом.

Церковь почти сразу же короновала ее и усадила на престол, после чего уже не могла свергнуть, даже если бы хотела. Всё христианское искусство — скульптура, мозаика, живопись, поэзия — открыто говорит о положении Богородицы. Бернард Клервоский, так же как Иоанн Комнин и, вероятно, в то же время (1120−1140), пел гимны Деве как Царице:

О благодатная Дева, Звезда Морская,
Родившая сына, солнце Справедливости,
Творца света, хранительница целомудрия,
Прими хвалу!

Царица Небесная, дарующая
Лекарство больным, благодать преданным,
Радость страдающим, Небесный свет миру
И надежду на спасение;

Царственный чертог, особенная Дева,
Проси исцеления и защиты для нас,
Прими наши обеты и своими молитвами
Прогони все беды!

Будучи лирическим поэтом XII века, Адам Сен-Викторский, видимо, занимал более высокое положение, чем Бернард Клервоский, и его стихи, посвященные Деве Марии, так же определенно утверждают ее величие:

Императрица небес!
Владычица низшего мира!
Путь небес, по которому нужно идти,
Верно храня надежду,
Пусть те, кто был отделен от тебя,
Возвратятся к тебе и объединятся
В твоем лоне!

Восхищаться детскими перезвонами средневековой латыни, несомненно, могут только поверхностные умы, и я прошу прощения у вас и у Церкви за то, что вы потратили этот драгоценный летний день на поэзию, которая считалась в свои дни мистической, а сейчас выглядит как детская песенка; но две-три строфы из гимна Адама, посвященного Успению Богородицы, дополнят наши сведения о ее тогдашнем положении и документально подтвердят ее царственное величие, которое ощущается в Шартре:

Славься, Мать Спасителя!
Избранный сосуд! Сосуд чести!
Сосуд небесной благодати!
Сосуд, уготованный от вечности!
Знаменитый сосуд! Сосуд, вырезанный
Рукой мудрости!

Славься, благочестивая Мать
И всей Троицы
Благородная трапезная!
Для воплощенного Слова
Ты особенное, величественное
Готовишь жилище!

О Мария! Морская звезда!
Исключительная по достоинству,
Выше небесных чинов
Любого ранга!
Сидящая на высшем месте,
Препоручи нас своему Сыну,
Дабы бесчинства или козни
Наших врагов не одолели нас!

К ней постоянно — точнее, с самого начала, всегда — обращались как к обладательнице высшего царственного чина: «Императрица небес!», «Царица Небесная!», «Царственный чертог!». Но в XII веке эту идею, похоже, решили довести до логического завершения, невзирая ни на какие догмы. Сын растворился в Матери или изображался как находящийся под ее присмотром, и, более того, та же судьба ждала Отца, а за ним — и Святого Духа. Поэты называли Деву Templum Trinitatis; totius Trinitatis nobile Triclinium. Она была трапезной — Triclinium — Троицы, поскольку трапезная есть самое обширное помещение монастыря, вмещающее всех его насельников, и разделена натрое двумя рядами колонн. Она была Templum Trinitatis — самой Церковью с ее тройным нефом. Она поглотила Троицу.

Это очень непростой вопрос для Церкви, и вам следует подходить к нему осторожно, не обнажая с ненужной резкостью таящихся в нем противоречий. Любое богословие, любая философия полны противоречий, таких же вопиющих и куда более странных. Эта особая разновидность веры проистекает из человеческого в нас и проявляется, в том или ином виде, чуть ли не во всех религиях; в XII веке ее довели до предела, и вы видите в Шартре ее самое привлекательное выражение, но всё же мы всегда должны делать поправку на то, что было у людей в глубине души, их сознательное или бессознательное, и на скептицизм, который таится внутри любой веры. Сама Церковь никогда не снисходила до идолопоклоннического почитания Марии. Можно быть уверенным, что капиталист-буржуа и студент-схоласт, каждый по-своему, наблюдал за Марией с тревожным интересом. Буржуа вложил немалую часть своего капитала в экономические спекуляции, в подобия Компании Южных морей i или железнодорожных предприятий того времени, с той только разницей, что тогда вся энергия тратилась на сокращение пути до Небес, а позже — на сокращение пути до Парижа; но ни один серьезно настроенный схоласт не мог быть полностью убежден, что Бог вступит в деловое партнерство с человеком и они создадут своего рода акционерное общество для изменения божественных, универсальных законов. Буржуа не придавал особого значения философским сомнениям, если деловые операции давали хороший результат, но относился к результату со свойственной ему практичной проницательностью, и ему хватало опыта всего трех поколений (1200−1300) для понимания того, что реликвии действуют не всякий раз, что святые не всегда могут или хотят помочь, что саму Марию можно купить или подкупить, что молитвенник без денег добивается не меньшего, чем молитвенник с деньгами, и что дорога к Небесам не делается надежнее, а сами Небеса не становятся ближе от вложения капитала, составляющего заметную часть богатства всей Франции. Он убедился, что его огромные денежные вложения почти целиком обернулись убытками с точки зрения экономики, и его мысли были такими же смешанными, как эмоции. Всё это терзало Францию триста лет. Усилия буржуазии и крестьянства по возращению своего имущества — насколько его можно было вернуть — предпринимаются по сей день, и нам лучше держаться подальше от этих страстей.

Чтобы сполна насладиться Шартром, вам придется на какое-то время поверить в Марию так, как верили Бернард и Адам, и ощутить ее присутствие так, как его ощущали зодчие, в каждом камне, положенном ими, в каждом сколе, сделанном резцом. Сперва нужно отбросить общепринятую мысль о том, что готика есть сознательное выражение религиозной мрачности. Архитекторы, творившие в готическом стиле, испытывали потребность в свете. Всё больше и больше света — пока в жертву ему не были принесены безопасность и здравый смысл. Они превращали стены в окна, поднимали своды, утончали опоры — пока церкви не стали падать. В Бовэ можно видеть границы, положенные для готики; в Шартре не зашли так далеко, но даже здесь, в тех местах, где этого хотела Дева — например, над главным алтарем, — архитектор впустил столько света, сколько мог впустить. По этой же причине расположение окон стало важнейшей частью умений готического мастера, и в Шартре оно представляет чрезвычайный интерес, так как архитектор опробовал новую систему, призванную удовлетворять конструктивным требованиям и одновременно — вкусам и фантазиям Марии. Несомненно, первое распоряжение Небесной Царицы касалось света, второе же, не менее — если не более — повелительное — цвета. Любая земная царица, даже не разделявшая византийских вкусов, любила яркие цвета; у истинной царицы, единственной истинной Царицы Цариц, были куда более богатые и утонченные вкусы в области цвета, чем у цариц пятидесяти земных держав: это становится понятно, когда оцениваешь непомерные усилия, затраченные на то, чтобы доставить ей наслаждение посредством оконных стекол. Какой бы иллюзией ни представлялась Дева Мать — допустим на мгновение, что Мария есть иллюзия, — в эту минуту она выплачивала своим почитателям куда больший процент на капитал, чем мог получить любой капиталист, по крайней мере в этом мире, с иллюзии богатства, которую старался сделать источником удовольствия и прибыли.

Далее, Мария, конечно же, настаивала на особом расположении своих личных покоев, то есть апсиды, отделенной от хоров, — ее тронного зала; оба помещения, в свою очередь, были отделены от приемного зала, где собиралась публика, то есть от нефов с расходящимися от них рукавами трансепта. Такое расположение демонстрирует разницу между церквями-святилищами, домами божества, и церквями, предназначенными для публичного моления. Главное различие заключалось в апсиде, и в этом смысле шартрская апсида — самая интересная из всех.

Дева требовала по большей части этих трех вещей или, если угодно, четырех: простора, света, удобства и ярких цветов, объединяющих всё и создающих гармонию. Это касается внутреннего убранства; снаружи она требовала статуй, и законченная система декоративной скульптуры, по-видимому, есть только в ее церквях — в Париже, Реймсе, Амьене и Шартре. Мария требовала всего этого великолепия в Шартре только для себя, не для публики. Насколько мы можем проникнуть в намерения строителей, Шартр предназначался исключительно для Девы, как храм в Абидосе — для Осириса. Потребности человека, помимо обычной крыши и, возможно, более или менее обширного пространства, плохо вписывались в задачу, стоявшую перед создателями Шартрского собора. Человек приходил сюда, чтобы выразить почтение или попросить о милости. Царица принимала его в своем дворце, где только она была дома и только она повелевала.

Второй мыслью творца было исключение всего, что могло не понравиться Марии; и поскольку Мария отличалась от повелительниц во плоти лишь своей неизмеримо большей царственностью и утонченностью, творец мог согласиться лишь на то, что соответствовало тогдашнему вкусу знатных дам, диктовавших моду при дворах Франции и Англии, стран, в окружении которых существовал небольшой двор графов Шартрских. Кем они были, эти женщины XII и XIII веков, мы должны увидеть или поискать в других местах; но Шартр — это, пожалуй, самый великолепный и долговечный памятник их вкусу, и мы можем начать с выяснения того, кем они не были.

В первую очередь они вовсе не были склонны к грезам, мечтаниям и мистике в современном понимании этих слов — даже напротив! Они жаждали пролить свет на мистические тайны, пожалуй, не физический — как и все женщины, они предпочитали полутени для своих туалетов, — а ясный свет веры. В Шартре нет ничего, что вы могли бы счесть мистическим, зная о Лоэнгрине, Зигфриде и Парсифале. Если вы хотите изучить литературу по этому вопросу, руководствуйтесь книгой г-на Маля «Религиозное искусство XIII века во Франции». Сейчас же достаточно отметить, насколько символична и проста скульптура на порталах. Вы, наверное, заметили на стенах l'âne qui vielle, — осла, играющего на лире; во всех старых церквях можно увидеть бестиарии, как их называли, — фигуры сказочных животных, порой символических, порой нет; но этот символизм так же прост, как и реализм, с которым изображены быки в Лане. Он давал мастеру возможность разнообразить декор, и это забавляло людей — вероятно, Дева также была не прочь позабавиться; время от времени кажется, что она наделяет декор смыслом, недоступным большинству, смыслом, который каждый из нас может считать сугубо личным, предназначенным исключительно нам и скрытым для публики; но, по правде говоря, в посвященных Деве церквях нет ничего недоступного для публики, обилие людей всегда приветствуется. Дополнительное очарование в глазах народа ей придавало то, что, по общему мнению, она не слишком привечала священников как таковых; она была царицей, женщиной и матерью — роли, которые священники не могли примерить. Точно так же она не имела особой склонности к каким бы то ни было тайнам, и даже самые таинственные символы в ее церквях становились понятными любой пожилой крестьянке. Самый привлекательный и многообещающий из них — женская фигура, которую вы видели на фасаде Парижского собора; глаза женщины завязаны; голова наклонена; корона падает с нее; на ней нет ни плаща, ни королевских одеяний; в ее руке — флаг или знамя с древком, сломанным в нескольких местах. Напротив нее стоит другая женщина, в королевской мантии, прямая, отдающая повеления. Этот символ так пленителен, что вызывает острое желание узнать его смысл; но в Средние века любой ребенок тут же сказал бы вам, что женщина с падающей короной может означать только еврейскую синагогу, а женщина в королевской мантии — Церковь Христову.

Еще один предмет, которым женский вкус, похоже, несколько пренебрегал, — это богословие в его метафизическом измерении. Мария почти не обращалась к богословию, кроме тех случаев, когда удалялась в южный трансепт вместе с Пьером де Дрё. Но и там почти ничего не говорится о Троице, которая всегда была самой сложной частью церковной метафизики. И действительно, вы можете неплохо провести время, исследуя собор в поисках отчетливого выражения Троицы как догмата, признанного Марией. Невозможно отнестись всерьез к идее, что трое врат, три портала и три нефа означают Троицу, потому что, во-первых, не существовало никаких правил; в церкви могли быть какие угодно порталы и нефы, по усмотрению зодчего; и в Париже, и в Бурже их пять; сами врата не соотносятся с тремя Ликами Троицы, равно как и порталы; есть и другое, более серьезное возражение: боковые двери и нефы не равны по значению центральному, являясь лишь дополнительными, второстепенными элементами, и архитектор, который ввел бы в заблуждение невежественную публику, допустив такую страшную ересь, заслуживал бы костра и, вероятно, отправился бы на него. Но и это предположение неприменимо к трансепту, где есть только один неф, и к хорам, где их пять, а кроме того, пять или семь капелл, и невежественный разум не усмотрит там никакой Троицы. При желании вы, без сомнения, обнаружите символ Троицы в каком-нибудь изваянии или окне, но это само по себе заставляет признать отсутствие руководящей идеи, так как обычный верующий слеп подобно нам, и ему, как и нам, эта деталь покажется совершенно второстепенной. Даже если Троица отражена везде, вряд ли вы столкнетесь здесь с попыткой объяснить ее метафизический смысл или хотя бы мистический треугольник.

Церковь полностью отдана Матери и Сыну. Отец появляется редко, Святой Дух — еще реже. По крайней мере, такое впечатление создается у обычного посетителя, которому незачем строго придерживаться канонов; то же самое, верно, случалось с верующим XIII века, который приходил сюда, думая лишь о совершенстве Девы Марии. Шартр представляет не Троицу, а тождество Матери и Сына. Сын представляет Троицу, которая, таким образом, поглощается Матерью. Идея неканонична, но это не наше дело. Церковь разберется сама.

Желания и вкусы Девы — что ей по нраву и что не по нраву — теперь достаточно ясны, и вы можете почувствовать, как искренне мастер старался им угодить; но для начала вам следует убедиться в искренности народа, обращавшегося к мастерам. Это легче всего — доказательство прямо перед нами. В 1145 году, когда было начато возведение старого шпиля, — за год до того, как Бернард Клервоский призвал в Везле ко Второму крестовому походу, — аббат Эмон из Сен-Пьер-сюр-Див в Нормандии написал монахам английского аббатства Тутбери знаменитое письмо, рассказав о великих трудах Девы во Франции, которые начались в Шартрской церкви. «Hujus sacrae institutionis ritus apud Carnotensem, ecclesiam est inchoatus» i . За Шартром лежала Нормандия, где среди прочего был сооружен прекрасный шпиль, увиденный нами в Сен-Пьер-сюр-Див. «Postremo per totam fere Normanniam longe lateque convaluit ac loca per singula Matri misericordiae dicata praecipue occupavit». Это движение захватило в особенности места, посвященные Марии, но распространилось на всю Нормандию. Из совершенных Марией чудес самое достоверное, после сохранения ее церкви — строительство этой самой церкви; не столько потому, что оно удивляет нас, сколько потому, что в еще большей мере оно удивляло людей того времени и тех, кто был его орудием. Глубинные народные движения такого рода всегда вызывают удивление, а в Шартре чудо, по видимости, случилось трижды, совпав, более или менее точно, с началом трех Крестовых походов и поспособствовав сборам, как рассказал архиепископ Гуго Руанский в письме к епископу Тьерри Амьенскому. Самое любопытное в этом письме — явное удивление автора, который говорит с нами будто сегодня, настолько он современен:

Жители Шартра объединились, чтобы помочь в строительстве своей церкви, перевозя материалы; Господь вознаградил их смиренное усердие чудесами, которые побудили норманнов подражать благочестию своих соседей. <…> С тех пор верующие нашей епархии и соседних областей образуют товарищества для тех же целей; они не принимают к себе того, кто не побывал на исповеди, не отказался от вражды и мести и не примирился со своими врагами. После этого они избирают предводителя, под чьим руководством везут свои повозки, в тишине и смирении.

Каменоломни в Бершер-ле-Пьер расположены примерно в пяти милях от Шартра. Камень очень твердый, и, как вы можете убедиться сами, его нарезали на крупные блоки, для перевозки и последующей укладки которых требовалось немало усилий. Работы велись с лихорадочной скоростью, что видно и сейчас, но в результате получилось прочнейшее сооружение того времени, до сих пор не показывающее признаков какого-либо разрушения. Аббат, не столько гордый, сколько удивленный, так говорил о духе, заложенном в собор вместе с камнем:

Кто хоть раз видел! — Кто хоть раз слышал, как могущественные в прошлом князья мира, люди, взращенные в почете и богатстве, знатные мужчины и женщины, склоняли свои гордые и надменные выи к упряжи телег и, подобно тягловым животным, тащили в Христову обитель эти повозки, нагруженные вином, зерном, маслом, камнем, деревом и всем, что необходимо для жизни или для строительства церкви? Но пока они тянут эту ношу, можно отметить нечто, достойное восхищения: часто, когда тысяча человек и более тянут телегу, — так велик этот труд, — они идут в такой тишине, что не слышно ни единого шороха, и действительно, если не видеть этого воочию, можно было бы поверить, что среди такого множества людей нет ни одного человека. Когда они останавливаются на дороге, не слышно ничего, кроме исповедания грехов и чистой, просительной молитвы о милости Божьей. Услышав голос священника, призывающего их усмирить свои сердца, они забывают всякую ненависть, отбрасывают раздоры далеко в сторону, возвращают долги, устанавливают сердечное единство. Но если кто-нибудь зашел в своей злобе так далеко, что не желает простить обидчика или отвергает совет священника, который благочестиво напутствует его, привезенное им тут же выбрасывается из повозки как нечистое, а сам он с позором и бесчестием исключается из общества святых. Там можно увидеть священников, которые стоят над каждой телегой, призывают каждого покаяться, исповедать грехи, решиться жить лучше! Там можно увидеть стариков, молодых людей, маленьких детей, что взывают к Господу умоляющим голосом и посылают Ему из глубины души рыдания и вздохи вместе со славословием и хвалой! После того как люди, предупрежденные звуками труб и видом знамен, возвращаются на свои места, поход совершается с такой легкостью, что никакие препятствия не могут его остановить. <…> Когда они достигают церкви, то ставят повозки вокруг нее, как духовный лагерь, и в течение всей ночи празднуют бдение посредством гимнов и песен. На каждой повозке они зажигают лампады и светильники; кладут туда немощных и больных и приносят им драгоценные мощи святых, чтобы помочь им. После этого священники и клирики завершают церемонию процессиями, и люди благочестиво следуют за ними, моля Господа и Его Пречистую Мать о милости к больным.

Конечно, Дева неизменно присутствовала при всех этих трудах и споспешествовала им, но вы ничего не узнаете об архитектуре, слушая рассказ о ее чудесах, которые нисколько не усиливают действие народной веры. Без уверенности в ее личном присутствии никто не вдохновился бы; но для нас присутствие Девы доказывается скорее вдохновенным искусством, в нем лучше убеждает работа, а не слова. Каждый день, во время работы, Дева была здесь, указывая путь архитекторов: вот оно, будущее направление наших исследований, если вы уже поняли смысл этого. Без такого смысла церковь мертва. Большинство глубоко религиозных натур с жаром скажут вам, что девять церквей из десяти, возведенных после XIII века, были мертворожденными и что церковная архитектура свелась к механике и математике; но вы решите всё сами, когда доберетесь до них; наслаждение же состоит не в созерцании смерти, а в упоении жизнью.

Давайте посмотрим пристальнее!

Адамс, Генри
Мон-Сен-Мишель и Шартр / Генри Адамс; под редакцией Ральфа Адамса Крэма;
пер. с англ. — Москва: Ад Маргинем Пресс, 2026. — 416 с., [32] вкл. — цв. илл. — ISBN 978−5-908 038−68−3.