Комьюнити-арт

Екатерина Муромцева: «Вот она я — вместе с бабушками ковер рисую»

Работа многих художников в социальной сфере устроена как будто по одним лекалам: художник приезжает, например, в дом престарелых, проводит несколько уроков рисования и уезжает в следующую резиденцию. Поэтому такие проекты часто не воспринимаются как настоящее искусство. Катя Муромцева вроде бы тоже просто рисует с бабушками и дедушками, но есть важное отличие — она ездит в дома престарелых уже много лет и по собственной инициативе, а людей, с которыми работает, считает своими близкими. Это отличие проявляется и в качестве работ, и возможно именно поэтому только за последнее время художница стала лауреатом «Инновации-2020», премии Cosmoscow и программы Present Continious фонда V-A-C

Екатерина Муромцева

Художник, выпускница философского факультета МГУ им. Ломоносова, Свободных Мастерских и школы им. Родченко. Резидент Мастерских музея «Гараж». Лауреат премии «Инновация-2020», программы Present Continuous фонда V-A-C и Музея современного искусства Антверпена (2019), конкурса «Турбулентность» ярмарки Cosmoscow-2020 и Cultural Creative Agency

Екатерина Муромцева. Каникулы, 2015
Документация проекта в Товарковском доме престарелых в Тульской области
Многие мои коллеги считают, что комьюнити-арт — это никакое не искусство, а художник просто выполняет полезную социальную работу.

Для меня это тоже большой вопрос, остаётся ли художник художником, когда начинает выполнять задачи социальных служб, но мне важно, каким содержанием он это наполняет. Когда я работала с бабушками и дедушками в доме престарелых, то показывала им работы концептуалистов, из которых выросли серии «Наши ответы Кабакову» и «Наши ответы Булатову». При этом мне было интересно не просто развлечь моих собеседников, но и выстроить диалог между ними и художниками их же поколения, о которых они не знали. То, что получилось в результате, — это размышления и о советском времени, и об их жизненном опыте. В другой серии мы вместе с бабушками рисовали советские ковры с оленями— такие висели на стенах и у меня дома, и у них. Это обманка — в доме престарелых нельзя вешать ковры по требованиям безопасности, но можно их изобразить. Я намеренно не рисовала с ними зайчиков и солнышки, мне хотелось получить целостный художественный продукт. Хорошо, что моя коммуникация с бабушками сложилась, но хорошо и то, что её результат интересен и вне стен дома престарелых. И мне нравится заниматься с ними не тем, что предлагается в учебниках по арт-терапии, но тем, что затрагивает лично и их, и меня, — мне тоже должно быть интересно. С другой стороны — да, художник выполняет социальную функцию, причём в условиях, когда больше её никто не выполняет. Только сейчас появляются фонды, которые нанимают культоргов, но художник, приходя в дома престарелых со своими собственными задачами, эту работу тоже делает.

Мне кажется важным, что вас никто в дома престарелых не звал, это было ваше желание.

Я дружу с фондом «Старость в радость», который занимается пожилыми людьми, но они никогда меня не просили что‑либо для них делать. Еще мне кажется важным, что наша дружба с бабушками и дедушками продолжается уже семь лет. У нас сложились отношения, которые развиваются, — вы же не можете приехать к друзьям, сделать с ними серию рисунков, а потом уехать и забыть о них. У нас — по‑другому. Например, бабушка Женя звонила мне вчера, сказала, что её выписали из больницы, что скоро уже можно будет к ней приехать, и какие краски ей нужно привезти, и что у них теперь новая директриса — хорошая. Часто художники заплывают в чужую жизнь и тут же уплывают, но в моем случае эти бабушки и дедушки — значительная и важная часть моей собственной жизни. Раньше я к ним ездила каждые выходные. Сейчас у меня меньше энергии и сил для этого, но я приезжаю к ним так часто, как только могу. К тому же наши отношения с бабушками не заключаются в том, что я что‑то для них делаю. Это они мне гораздо больше дают — переживание совершенно другого опыта, понимание жизни. И еще они учат меня петь частушки и воспроизводить советские плакатные шрифты. Дело в том, что я закончила философский факультет и на последнем курсе писала диплом про время, точнее, про Пруста и Бергсона, — как изменилась концепция времени в ХХ веке. Тогда я прочитала «В поисках утраченного времени» и решила обязательно стать художником. При этом мне был интересен горизонт мышления другого времени, мне хотелось его пройти не только через книжки, но и посредством личного опыта, а его можно узнать только в доверительной беседе. Так я оказалась в доме престарелых.

Екатерина Муромцева. Наш ответ Булатову. Из серии «Наши ответы», (2015—2019)
Бумага, гуашь. Изображения выполнены жителями Товарковского дома престарелых в Тульской области
А почему было не пообщаться со своими бабушками и дедушками, с и их друзьями?

У меня была прекраснейшая бабушка, она прожила девяносто шесть лет, и, к сожалению, ушла в этом году. Я всегда показывала ей все свои работы. Ей я рассказывала истории, которые слышала от других бабушек и дедушек в домах престарелых, а им про неё. Моя бабушка прожила дольше всех своих друзей. Их я уже не застала, она осталась одна. На самом деле я не знаю, почему нужны были другие бабушки и дедушки, кроме неё. Просто мне было интересно. У нас же обычно в жизни не один друг, а несколько.

Как вы все организовали?

Первый раз я приехала в дом престарелых с девушками, которые потом создали фонд «Старость в радость». Они учились на филфаке и ездили с концертами по домам престарелых. Мне про них рассказали, и я захотела к ним присоединиться. Та поездка была в Товарковский дом для престарелых и инвалидов в Тульской области — оказалось, что у него очень классный директор. Мы сразу все перезнакомились, я рассказала, что рисую, и спросила, можно ли к ним приезжать еще — мне было бы интересно что‑то делать вместе и как раз было удобно добираться туда автобусом. В мире этих учреждений все знают друг друга, и мне начали советовать — например, познакомиться с художником, который живет в другом доме престарелых, но в той же области. Я начала ездить по разным домам, но это стало сложно эмоционально — ты очень сильно привязываешься к людям. Поэтому я выбрала несколько — и до сих пор с ними дружу. Иногда навещаю их с фондом, иногда на автобусе, иногда прошу друзей довезти на машине, когда у меня с собой мольберты, холсты и краски.

Я думаю, что жители домов стали со мной общаться, потому что видели, что мне по‑настоящему интересно. Например, прекрасный художник Андрианов Игорь Михайлович, с которым мы начали делать «Ответы Булатову». Я ему показала альбом, а он сказал, что будь это его работы, он бы написал другие фразы. Я спросила, какие, и так началась серия. Но сначала, когда мы только познакомились, мы часа три сидели и болтали про импрессионистов, про Шекспира, про судьбу Малевича, и мне было по‑настоящему интересно. С другими мы разговаривали о более личных вещах. Одна бабушка мне рассказывала про свои романы в таких деталях, которые мне даже немного стыдно было слушать. Не все случалось сразу. Например, есть бабушка Света, с которой мы потихоньку начинаем дружить, она знает «Евгения Онегина» наизусть и читала мне его. Ей хотелось проверить, помнит ли она еще текст или нет, а я была благодарным слушателем. А через какое‑то время она поделилась, что впервые за долгое время влюбилась в одного джентльмена, и как они воровали хлеб из столовой, чтобы вместе кормить голубей. Когда мы с бабушками рисовали ковры, я жила в доме престарелых несколько недель, ходила с ними на завтраки и обеды, и они привыкли ко мне.

Екатерина Муромцева. Каникулы, 2015
Документация проекта в Товарковском доме престарелых в Тульской области
Их ответы получаются наивными.

Да, иногда наивными. В них, например, есть критика Ильи Кабакова: какая же должна быть пенсия, чтобы содержать такой дом. Я им тогда показывала фильм о Кабакове, съемки которого проходили в его мастерской на Лонг-Айленде. Мне всегда интересна эта оппозиция наивности и осведомленности, я ищу между ними баланс. Но, во‑первых, наивность не представляется мне чем‑то негативным, мне она кажется просто живым, человеческим ответом на то, о чем говорили Булатов, Кабаков и Пепперштейн. Например, я снимала видео о художнике, который два года рисует портрет Путина. Он вроде тоже наивный художник, но и не наивный на самом деле. Или я делала фильм на основе школьных сочинений про советскую эпоху, и тексты детей о нашей истории были тоже очень наивными и клишированными, но мне хотелось дать голос людям, которые никогда не были допущены к историческому нарративу в качестве рассказчиков. Наивность стала лейтмотивом многих моих работ, и мне не хочется, чтобы она воспринималась как нечто плохое. Наоборот, мне бы хотелось вывести современное искусство из тех границ, которые в нашей профессии поставлены очень жестко: есть художественное сообщество, которое что‑то понимает, и есть художники, которые должны ориентироваться на Донну Харауэй и писать тексты, исходя из актуальных концептов. Мне не хочется, чтобы искусство было где‑то здесь, а живые люди где‑то еще.

А я не права, что это не столько бабушек и дедушек ответ Кабакову, сколько ваш личный? У Кабакова есть его персонажи — маленькие люди с коммунальной кухни, а у вас есть свои — жители дома престарелых.

С этим я не согласна, Кабаков выступает в качестве художника и создателя своих персонажей, а я не создатель. Они все — полноценные участники диалога. Я могу представить их тексты — например, «Рождаемся — плачем, умираем — смеёмся» или «Небо сине-голубое смотрит на меня» — на месте настоящих текстов Булатова. Даже если воспринимать их как персонажей, то и я вместе с ними такой же персонаж. Я тоже есть на этой выставке. Вот она я — вместе с бабушками ковер рисую. Поэтому это не «их ответы», это «наши ответы» Булатову, Кабакову и Пепперштейну. Поскольку для меня отношения с бабушками и дедушками максимально личные, мне больше всего хотелось бы избежать их использования для целей своего проекта.

Екатерина Муромцева. Наш ответ Кабакову. Из серии «Наши ответы», (2015—2019)
Бумага, фломастеры, аппликация. Изображения выполнены жителями Товарковского дома престарелых в Тульской области
Но вот, например, любительские работы Ольги Роговой, которые представлены у вас на выставке, имеют право здесь быть только в составе вашего проекта, как работы, которым именно вы дали концептуальную основу. А сами по себе не могут.

А вы правда так думаете? Мне очень нравятся эти картинки, по‑моему, это своего рода «Медицинская герменевтика», и они хорошо сделаны — и формально, и пластически. Это очень хорошая графика.

Но ведь слой «Медицинской герменевтики» добавлен вами.

Я с этим не согласна. Будь я куратором, я бы их выставила.

Мне кажется, или сейчас у нас стали несравнимо чаще использовать слова «сообщество» и «комьюнити-арт»?

Я была бы очень рада такому повороту, потому что у нас комьюнити-артом мало кто занимается, особенно когда речь идет про долгие и основательные проекты, разве что Катрин Ненашева и Николай Полисский. Мне кажется, чем больше будет таких проектов, тем будет больше пересечений любительского и профессионального искусства, чего бы мне и хотелось.

Екатерина Муромцева. Наш ответ Пепперштейну. Из серии «Наши ответы», (2015—2019)
Бумага, акварель, гуашь, цветные карандаши, фломастеры, аппликация. Изображения выполнены жителями Товарковского дома престарелых в Тульской области
При этом систему комьюнити-арта и связанную с ней систему социальных заказов как раз и обвиняют в инструментализации художника.

Я не рассматриваю социальный заказ как нечто отрицательное, без него художнику могло бы и не прийти в голову поехать в дом престарелых, или он мог бы не знать, как договориться о резиденции там, как наладить общение. У меня есть мечта создать организацию, которая помогала бы тем художникам, которые хотят общаться с пожилыми людьми и ездить в дома престарелых — а я знаю, что многие хотят. Понимаю, что это большая административная работа, но надеюсь, что мне это удастся. Правда здесь опять будет весь набор проблем, связанных с художественными институциями.

А у вас были другие длительные резиденции?

Последние девять месяцев я провела в Загребе. What, How & for Whom — самый активный творческий коллектив в Хорватии, и они основали академию, куда приглашают художников из разных стран. Там я начала проект про трудовые отношения в сфере искусства: я приглашаю арт-профессионалов попозировать и рисую акварельные портреты их теней, а потом беру небольшое интервью о том, сталкивались ли они с ситуацией, когда их труд был невидим. Еще спрашиваю про самые дурацкие халтуры, за которые они когда‑либо брались, — ведь мы все такими вещами занимаемся, но никому не говорим. Таким образом, у меня накопился целый корпус гигантских акварелей под два метра и набор интервью. Как и в случае с домами престарелых, это тоже была работа с сообществом — и это первый раз, когда я работала с людьми из мира культуры. Сейчас все это было выставлено в качестве специального проекта на ярмарке Cosmoscow: там были мои портреты теней, портрет бабушки Жени, портреты врачей, выполненные Марго Овчаренко и Сашей Ануфриевым. Экспозиция все время менялась, это был большой труд.

Екатерина Муромцева. Каникулы, 2015
Документация проекта в Товарковском доме престарелых в Тульской области
Все понимают под словом «сообщество» разное. Насколько вы работаете с сообществом, а не с набором людей?

В доме престарелых действительно сложно говорить про сообщество — там все отдельно. Кто‑то не хочет сидеть с кем‑то другим на обеде, есть свои драмы, в общем, это просто люди, объединенные общим местом жительства. А вот в случае с культурными работниками — все же сообщество. Под сообществом я понимаю некое общее поле, в котором протянуты нити диалогов. И оно в художественном мире есть — и в Загребе, и в Москве. В моем ответе нет утопического стремления, чтобы все жили дружно и думали одинаково, но в случае трудностей к сообществу можно апеллировать. Вот я сейчас отвечаю вам и думаю, что и у пожилых людей — всё‑таки тоже сообщество. Например, мы несколько раз привозили группы в «Гараж», сначала на Кабакова, потом на Пепперштейна, и у них уже тоже образовалось вот это поле дискуссии. Через выставки они выходили на личные истории, в какие‑то момент сообщество складывалось. Может, это тоже наивно звучит, но мне бы хотелось в это верить.

Мне кажется, что сообщество есть, когда людей объединяет что‑то помимо художника или институции, которые их сводят.

Когда люди делят общий быт, их многое связывает помимо меня. Моя роль состояла только в том, чтобы привнести в эту среду новые темы для обсуждения, помимо тех, что у них уже были.