Алексей Старков: «Когда люди начнут покупать мои „холодцы“, я буду чувствовать себя абсолютно счастливым»
Художник из Нижнего Новгорода, резидент студии «Тихая» Алексей Старков собирает фотографии незнакомых людей и раскладывает их в советские алюминиевые контейнеры, варит мясо, лук и морковь — добавляет их к фотографиям, а затем заливает эпоксидной смолой — получается холодец или студень. Лица, едва различимые среди мясных волокон и в листьях петрушки, выглядят жутковато и вызывают у зрителя смутное чувство тревоги. В этом проекте художник обращается к собственным детским воспоминаниям и к сюжетам коллективной памяти. Ему важно поговорить о том, как прошлое продолжает присутствовать в настоящем и влияет на наш опыт сегодня. Об этом выставка «Вещи, которые приносят счастье», которая сейчас проходит в студии «Тихая».
Выставку мы открыли прямо перед Новым годом — в преддверии праздника, когда вся семья собирается за столом — ест оливье и холодец. Вот только семья — это, прежде всего, люди, связанные родственными узами, а вот степень близости между ними может быть очень разной.
Холодец — это мемная еда, которая не оставляет людей равнодушными: его либо обожают, либо терпеть не могут. Ты говоришь, что не любишь холодец, — и начинается: «А ты мой попробуй, ты мой не пробовал!» И ты садишься за стол и уже заранее знаешь, что будет дальше: «А когда дети?», «Ладно, предположим, ты художник — ну, а работаешь где?» Слушаешь и думаешь, что на следующий год — вот точно отбрею, но нет, из года в год ты покорно сидишь и ешь этот чёртов холодец.
Однако есть и ещё один слой. Пока ты ребенок, кажется, что взрослые живут только ради тебя, но с возрастом становится очевидно, что те же люди могут буквально поедать друг друга — и постепенно втягивать в это и тебя. Так что застывшие в бульоне и холодце фотографии — это символическая антропофагия, каннибализм.
Название выставки «Вещи, которые приносят счастье» одновременно и ироничное, и серьёзное. Для кого-то холодец — это бюджетная еда, куда идут самые дешевые мясные части. Для других — тёплые детские воспоминания о том, как бабушка под новый год варила его в тазу. Для этих работ я предпочитаю использовать настоящие продукты и заливать их эпоксидкой. Она не способна намертво законсервировать мясо, и мне нравится, что объекты будут изменяться со временем.
Ещё одна часть выставки «Оригиналы сохраняются» приглашает зрителей посмотреть слайды на диапроекторе, причем я намеренно накладываю два случайных изображения друг на друга — получается третье, иногда странное, а иногда наоборот — милое и трогательное. Таких диаслайдов в специальном механизме для их просмотра у меня 50 штук. Щелкаешь — картинка сменяется, крутишь вертушок — меняется резкость, а вместе с ней и сюжет. Способ презентации фотографий в данном случае является частью произведения.
Все эти слайды мною найдены или куплены на барахолках. Я не знаю, кто на них изображен, где они были сделаны. Они похожи на открытки — визуально приятные, красивые и типовые. Наверное, у всех в детских альбомах есть похожие: первый снимок дома, первый раз в первый класс. Поэтому довольно легко увидеть в этих фотографиях собственную жизнь и собственный опыт. Пусть не буквально. Хотя иногда и буквально.
Если наложить эти изображения друг на друга, появляются странные образы и ситуации: например, лыжный фуникулёр, а под ним — тропический остров. А вот эта женщина никогда не оказалась бы на скалах — я даю ей такую возможность.
Я давно работаю с найденными фотографиями: мне уже даже не нужно искать их самому, люди приносят и дарят мне свои карточки. Например, отдают мне снимки из бабушкиного альбома, бабушки уже нет, никто не знает, что за люди изображены на этих фотографиях, известно только, что ей эти вещи были очень дороги. И внуки решают отдать эти снимки мне, чтобы они стали частью искусства. Другое дело, что эти фотографии не рассказывают мне больше того, что уже присутствует во мне самом. Они открыты к интерпретации и потому привлекают меня не как документ, а как монумент — как материальный объект.
Мой проект «Земля корчевателей. Пыль» — как раз об этом. Давным-давно, когда мой дедушка ездил в ГДР, он залез в заброшенный дом и нашел там уйму разных вещей 1930−50-х годов, среди них — множество фотографий. И все он привез домой. Я услышал эту историю, когда был маленьким, но тогда не понимал, зачем дедушке все эти непонятные документы и чужие фотографии. А потом я стал художником и сам начал собирать снимки совершенно посторонних мне людей. В итоге я сделал серию, где соединил найденные дедушкой фотографии с фрагментами его дневника, который он вел во время путешествия в Германию. Снимки не всегда соотносятся с текстом, ты осознаешь, что слушаешь ненадежного рассказчика, но все же воспринимаешь их как иллюстрации.
Когда я был ребёнком, мой дедушка был большим авторитетом для меня, и при этом он был невероятным барахольщиком. Бабушке приходилось потихоньку выносить и выбрасывать всякую рухлядь, что он тащил в дом. И вот теперь я понимаю, что мне тоже нравится всякая рухлядь, но стараюсь бить себя по рукам и ограничиваться только фотографиями — я их сортирую, классифицирую и раскладываю по тематическим пакетам.
Изначально я не использовал собранные фотографии как материальные объекты, а перерисовывал их. Я считал себя немного вуайеристом, поскольку мне нравилось рассматривать изображения, не предназначенные для сторонних зрителей. Я не был уверен, что имею на это право. И в какой-то момент я начал переносить эти снимки на холст — это был мой способ примириться с собой. Я не просто перерисовывал готовые изображения, но выбирал отдельные фрагменты, что-то подсвечивал, что-то убирал. Я по образованию культуролог, а не художник, поэтому дело было в отсутствии технических навыков и в желании показать героев и ситуации моими глазами. А потом я нашел для себя аргументы, которые позволили мне использовать оригинальные фотографии при создании своих объектов, и эти аргументы меня убедили. Хотя, если честно, если бы я до сих пор перерисовывал фотографии, то зарабатывал бы гораздо больше.
Но вообще я рад тому, как складывается моя творческая жизнь. А когда люди начнут покупать мои «холодцы», так я вообще буду чувствовать себя абсолютно счастливым. В этом проекте я сделал буквально то, что хотел, и именно так, как хотел. Если мне скажут, что эти объекты скоро начнут портиться, я могу объяснить, что их ждет не разрушение, а индивидуализация, и я даю возможность стать не только свидетелем формы, но и времени. Но если хочешь зарабатывать, нужно создавать более доступные вещи. Поэтому сейчас я делаю объекты, которые формально являются частью серии, но в них не использованы настоящие продукты. Всё-таки большая часть художников не зарабатывает своими проектами, а делает вещи на заказ, преподает или вообще работает в сферах, не связанных с искусством.
В своём творчестве я всегда стараюсь опираться на личный опыт. В сегодняшнем искусстве это считается хорошим тоном, да и в самом деле — с чем ещё работать художнику? Многие люди не хотят или не могут говорить о своей боли и утратах, а я могу себе это позволить. У меня есть проекты, которые становятся способом пережить утрату, поработать с самим собой. Например, я сделал зин, посвященный моим родителям.
Моя мама умерла, когда мне было двадцать лет, я был уже совсем взрослым. Ей посвящен мой проект «Скрытая мать», я его подготовил вместе с нижегородским фотографом Верой Яковлевой и моей женой Лидой. На самом деле «скрытая мать» — это жанр ранней фотографии. В XIX веке техника ещё не позволяла фотографировать ребенка, если его не держал кто-то из родственников: дети всё время крутились, и изображения выходили смазанными. Поэтому мать садилась, её накрывали тканью и давали в руки ребенка, а затем её вырезали из готового снимка. В ХХ веке этот феномен стал объектом общественного внимания, подобные фотографии стали коллекционировать — и выглядят они достаточно жутко, хотя первоначально задачи подобных снимков были вполне утилитарны. И вот мы с Верой сымитировали такие съемки в том районе Нижнего Новгорода, где я провёл своё детство.
Совсем другая история была с отцом. Когда он умер, я был еще совсем маленьким и почти его не помню. Всё, что мне оставалось, — это работать с его детскими и взрослыми фотографиями. Я их препарировал, расставлял визуальные акценты, расширял эту историю, в том числе, через мемы, пытался таким образом артикулировать эти изображения.
В большинстве проектов я всматриваюсь в прошлое. Многое из того, что произошло в нашей истории, вроде бы ушло, забыто, но на самом деле продолжает на нас воздействовать, не даёт нам нормально жить. У этрусков была очень жуткая разновидность казни — «брак с мертвецом»: к живому человеку привязывали труп, мертвое тело разлагалось, и черви поедали не только его, но и казнимого. Мне кажется, с нами происходит нечто подобное. И подобное неупокоенное прошлое очень меня интересует. А проект «Эффект Лазаря», который я делал в Музее Гулага, стал для меня ответом на вопрос: зачем я вообще нужен как художник. Не только для того, чтобы вырабатывать знание, но и чтобы показать, что значит войти в это знание и выйти из него, каким оно становится на ощупь, что значит почувствовать его. В частности, со скрытыми отголосками прошлого, буквально тем, что находится у нас под ногами.
Посредством своих практик, я ищу людей, с которыми мог бы разделить свои истории. Искусство вообще такая штука, которая может соединить людей, которые иначе никогда бы не встретились.
Больше о проектах Алексея Старкова можно прочитать на его сайте.
