НАУКА И ИСКУССТВО: МИФОЛОГИЯ ПЕРЕКРЁСТКОВ
Виталий Пацюков
Художники и учёные в равной степени ориентируются и, возможно, зависят от фундаментальных мировоззренческих идей. Эти общие теории восприятия окружающей действительности пронизывают творческую и исследовательскую деятельность, воплощаясь в экспериментах и произведениях искусства. Кто объясняет эти теории точнее, быстрее и понятнее? Так ли важен результат? Или имеет смысл наслаждаться зрелищем процесса — научного, художественного, философского…
Как заметил известный австралийский наукохудожник Пол Браун в своём программном тексте Reality versus Imagination, «наука становится формой искусства». Наверное, в некоторых случаях можно утверждать также и обратное — «искусство обретает формы научных изысканий». Так или иначе, «фактор сближения» представляется не только закономерным, но и неизбежным, обоснованным логикой развития системы человеческого мышления. О важных аспектах этого сближения — эссе Виталия Пацюкова.
На территории Центра Творческих Индустрий «ПRОЕКТ_FАБRИКА» расположился ускоритель элементарных частиц — коллайдер, реализованный артелью Николая Полисского. В отличие от швейцарского Большого адронного коллайдера, он абсолютно экологичен: смонтирован из древесной породы и скорее напоминает архаическую деревню ушедших цивилизаций, чем новейшее технологическое сооружение. Но, как ни парадоксально, функции российского и европейского коллайдеров совпадают — оба обращены к космической памяти, к образам и реалиям реликтовых состояний нашей вселенной. Этот «агрегат», как сказали бы эллины, абсолютно точно указывает на эпоху, которой мы принадлежим, условно обозначенную термином «постмодернизм», где время и процессы обновления остановились. Пространство из этой точки также не наблюдается, оно всё заслонено культурой, её вещественной плотностью, заполнившей все щели нашей экзистенции. Об этих заслонениях предупреждал ещё Марсель Дюшан в начале ХХ столетия, страдая от того, что картина Сезанна мешает ему видеть гору Святой Виктории.
Сегодняшняя ситуация ещё более актуализировала проблему «видения»; наш глаз постоянно упирается в поверхность — в компьютеры и киноэкраны, в обложки глянцевых журналов, в рекламные щиты, в бесчисленные продукты цивилизации и, наконец, в само искусство, которое, не успев родиться, мгновенно превращается в товар и, в лучшем случае, в культуру, теряя своё живое, органическое начало. Искусство при этом совершенно не виновато, оно обязано подчиняться стилевому феномену времени, его образ стремится опредметиться и стать объектом, заслонением. Актуальный художник, переживая это заслонение, превращается в ребёнка, получившего в подарок игрушку. Он пытается понять смысл «объекта», вскрывая его, применяя принцип деконструкции, обнаруживая в этот момент великую протяжённость культуры, её границы и пределы, приближаясь к её началу и указывая на её завершение. Его инструментальность наполняется мудростью, расширяется контекстом, свободным диалогом с любой формой исторического сознания. Время в этих интеллектуальных стратегиях теряет свой вертикальный вектор и трансформируется в горизонталь, где синхронно располагаются античность, новейшая история, средневековье и актуальности сегодняшнего дня. События на этой горизонтальной оси сплющиваются, слипаются, образуя наноблоки истории и культуры.
Большой адронный коллайдер, созданный крупнейшими физиками планеты, обязан подтвердить наличие реликтового излучения, возникшего при рождении нашей вселенной, — жизнь первых миллисекунд, проникающих в календарное время сегодняшних человеческих измерений. Московский коллайдер, собранный из дерева, зарифмованный со знаменитыми «Летатлиным» и «Башней Третьего Интернационала», выглядит как покинутая стоянка первобытных людей, содержащая в себе смыслы «пост» и «история», обращённая к великому утраченному естеству, растворившемуся в понятии «конец», «конец времени».
Что же это за критическая точка, к которой мы принадлежим, находясь в растерянности и делая при этом вид, что ничего не происходит? Мы стараемся не слышать, как наука и искусство настойчиво произносят слово «конец». Реальность этого образа присутствует в размышлениях самого радикального композитора России Владимира Мартынова; ситуацию «финала» отстаивает политик-теоретик Фрэнсис Фукуяма, заявляя о конце истории; те же мысли генерирует самый влиятельный физик рубежа столетий, замкнутый в корпускуле собственного тела, Стивен Хокинг: «конец процесса, конец космологии, конец машинной науки, конец эволюционной биологии…».